Алекса из-под ресниц взглянул на сына и заговорил о Елице.
— Да будет благословенно молоко, вскормившее ее! Герой-девушка! Знаешь, сынок, когда ты ее привел, мне показалось, что в моем доме взошло солнце. И руки у нее золотые, любое дело в ее руках горит.
Старик на все лады хвалил Елицу.
Но Станко не слушал отца. Он был весь в прошлом. Перед его мысленным взором проходили дни и минуты, проведенные с Елицей. Вспомнилась ему жатва. Они вместе помогали Шокчаничу. Елица, работавшая рядом с ним, пела:
Он изо всех сил старался не отставать от девушки. Обливаясь потом, состязались они от полудня до сумерек, и никто не наработал больше другого.
По мере приближения к селу воспоминания все теснее обступали его. Каждая тропинка, каждый куст был страницей прошлого. Вон под тем раскидистым дубом они когда-то пережидали дождь. На этой тропинке они вели долгие беседы. А из-за того куста она как-то окликнула его, когда он проходил мимо, и показала ему ягненка, которого они вместе долго-долго ласкали.
— Ты любишь ягнят?
— Люблю.
— Погляди-ка, какие у него красивые глаза! И белый цветок на лбу! И смотрит он, как ребенок…
— Правда…
— Мама всегда смеется надо мной, но не ворчит. Я всем им придумываю клички, И не даю резать. Их режут тайком от меня, а я потом горько плачу. Не знаю, как было в детстве, а с тех пор, как выросла, я ни разу не взяла в рот ягнятины…
Подошли к хану. Он был пуст. Нигде ни души, ни колечка дыма над дымовым отверстием.
— Пустырь! — сказал Алекса.
Станко вернулся к действительности. Он взглянул на дом и нахмурился.
— Ты видел мою темницу?
— Видел.
— Заглянем туда?
— Нет. Во всяком случае, не сейчас: сегодня у меня первый радостный день за шесть лет. Отложим до завтра… послезавтра, когда хочешь, только не сегодня.
— Ну что ж, пошли домой.
— Пошли…
Отец с сыном уже шагали по селу. Вот и их дом. Над ним вьется белый дымок и уходит прямо к небу. Сердце Станко радостно затрепетало.
— Станко, кровь моя! Станко, очи мои! — причитала Петра, припав к сыну.
Поцелуям и объятьям не было конца.
— Дядя! Дядя! — кричали маленькие племянники, повиснув у него на поясе.
Станко целовался со всеми. Сердце его пело от радости и счастья. Елица еще здесь!
— Погодите! — сказал он, снимая шапку. — Мне на «до еще кое с кем поздороваться.
Он подошел к порогу, упал на колени, перекрестился и стал целовать его:
— О гнездо мое… О радость моя! Отец! Мама! Братья! Все! И ты, Елица, и вы, детвора! Сюда!
Когда домашние подошли, он поднялся, обвел всех взглядом и произнес:
— Вы слышали одну мою клятву! Я выполнил ее. А сейчас слушайте другую. Сверкающее солнце, выжги мне глаза, если я до последней капли крови не буду охранять и защищать родное гнездо, которое принесло мне столько радости! А теперь пошли в дом.
И все вошли в горницу.
БОЙ НА МИШАРЕ
В те времена никому не удавалось спокойно сидеть под своей крышей. Если вам приходилось потревожить осиное гнездо, то вы знаете, как весь рой устремляется к вашим глазам. Так и турки. Поколебали их мощь и владычество.
Всколыхнулась сила, явно недооценивавшая те маленькие отряды, у которых подчас и вовсе не было огнестрельного оружия.
Так началась борьба, не утихавшая ни на минуту. Трупы валялись прямо на дорогах. Никто даже не обращал на них внимания.
Все считали, что Чупич хорошо распорядился. Срдан Илия охранял от турок пространство от устья Ядара до Бадовинцев, что в нижнем течении Дрины. Сима Катич — от Бадовинцев до устья Дрины; а дельту Дрины сторожил достойный восхищения герой Зека Селякович, побратим Станко.
Ядро его отряда составила дружина Станко. А именовали его не атаманом, а булюбашой.
Он обосновался в Парашнице и водрузил здесь знамя свободы, под которое призывал всех мстителей. Отряд его рос не по дням, а по часам. Многие ускоки[22] с порабощенной сербской земли вставали под его знамя. Вот как принимал он в свой отряд.
— Откуда ты?
Ответ.
— Как прозываешься?
Опять ответ.
— Почему кинул свой очаг?
— Из-за насильников. Турки поубивали всю семью, а дом сожгли.
— Кто твой враг?
— Каждый, кто носит чалму и молится Магомету.
— И ты пришел ко мне?