Множество новых, недавно пришедших ему в голову мыслей, касающихся разных областей физики и математики, не давало ему покоя. Их надо было изложить на бумаге, чтобы покончить с взбудораженным состоянием, в котором они его держали.
Переговорам с голландцами тоже следовало дать новый импульс. Прежде чем отослать им свой лучший телескоп, он захотел еще раз взглянуть на небо. Ночи, словно искушая, были яснее ясных. Галилей велел принести подставку, укрепил трубу…
Это было, конечно, безумием. Едва оправившись от тяжелейшей болезни, часами сидеть у телескопа! Но Галилей был счастлив, будто вернулись ночи незабываемого 1610 года.
Еще прежде, во тьме болезни, он обдумывал, почему Луна, неизменно обращенная к наблюдателю одной стороной, обнаруживает некоторое качание и тем самым показывает нам больше чем половину своей поверхности[21]. Впервые он заметил это еще до опубликования «Диалога».
Судьба на какое-то время частично вернула ему зрение, словно нарочно для того, чтобы он мог еще раз убедиться в истинности своего открытия! Луна действительно покачивалась и наклонялась! Он, полуслепой, нашел новые тому подтверждения.
Продолжая наблюдения, Галилей заметил, что эти «изменения Луны» имеют свои периоды. Не следует ли их сопоставить с давно замеченной периодичностью приливов и отливов? И не служит ли суточное качание Луны еще одним доказательством суточного вращения Земли?
Галилей снова наслаждался счастьем первооткрывателя. Он подолгу напрягал свой единственный глаз, хотя и понимал, что это не пройдет безнаказанно. Он знал, что его ждет полная слепота. И он торопился. Особенно спешил изложить письменно те свои соображения, которые нуждались в поясняющих чертежах. Дни были наполнены лихорадочной работой. Галилей не хотел, чтобы накопленный им опыт астронома-наблюдателя был бы утрачен. Он составлял перечень наиболее важных приемов наблюдения, полагая, что благодаря им астрономическая наука приобретает точность, прежде недостижимую. Он разработал новый способ измерения диаметра звезд.
С творческим своим возбуждением он не мог совладать даже тогда, когда надо было дать себе отдых. Бессонница опять обострилась. Радость от новых открытий в значительной степени меркла из-за усиливающегося нездоровья. Но Галилей тем не менее был полон воинственного оптимизма. Чуть живой от слабости и почти слепой, он до конца использует свою способность писать!
Невзирая на возраст, он питает надежду, признавался Галилей Диодати, что господь и чудесный воздух Арчетри настолько продлят его дни, что он сможет обеспечить своим сочинениям долгую жизнь, наперекор тем, кто так неистово старается их похоронить.
Похоронить? Давно он уже слышал со всех сторон: гонения и запреты только способствуют триумфу новых представлений о вселенной. Птолемеева система окончательно рушится. Даже профессора, прежние ее сторонники, теперь сами удивляются, как это они могли считать ее истинной. «Вот плоды того, — восклицал Миканцио, — что некоторые думали, будто они в состоянии повелевать и мыслями!»
В Лейдене печатание новых диалогов шло полным ходом. Издатели торопили Галилея с присылкой посвящения. Для судьбы книги, как и для ее автора, было далеко не безразлично, кому она посвящена. История с «Диалогом» и последующие мытарства показали, сколь важную роль сыграло заступничество государя Тосканы. Но теперь посвящение ему новых диалогов расценили бы как вызов. Поэтому Фердинандо, соглашаясь на издание их вне Италии, и не настаивал, чтобы они были посвящены ему. Некоторое время Галилей думал об императоре. Пьерони, прощупывавший почву в Вене, был полон сомнений. Император окружен иезуитами, они здесь всемогущи. Если им известно, что в Риме вышло распоряжение не издавать Галилеевых книг, то император вряд ли примет посвящение. Пьерони предлагал подумать о польском короле.
Через несколько месяцев, по счастливому совпадению, сам Владислав IV обратился к Галилею с письмом, высказал желание ему покровительствовать и просил линзы для зрительных труб. Галилей отправил королю три пары линз с любезнейшим посланием. Но посвящать ему книгу не счел полезным. Профранцузские настроения святого престола становились все очевидней. Ни к кому Урбан так не прислушивался, как к французам. Граф Ноайль пользовался при дворе Людовика XIII немалым весом. Да и папа к нему благоволил. Галилей решил посвятить новую книгу именно ему. Тем более что это сразу снимало щекотливый вопрос о том, как рукопись попала за границу. Ведь Ноайль, возвращаясь во Францию, встречался с Галилеем с ведома Урбана и по разрешению Святой службы. Сообщив Диодати о своем плане, Галилей просил выяснить, как к этому отнесется Ноайль.