— Может, мне побить их? — обернувшись, спросил он.
— Ни в коем случае, — отозвался я. — Просто повтори мой вопрос, и посмотрим, что будет.
Однако вопрос не возымел действия. Бойи продолжали молча жевать хлеб.
— Может, стукнуть вон того, чтоб жвачка встала ему поперёк горла?
— Нет-нет, — ответил я. — Просто спроси их ещё раз.
Что он и сделал, причём на повышенных тонах. Теперь бойи таки откликнулись, многажды повторив:
— Мы есть очень смел. Мы не бояться смерть. Мы идти в бой первый.
— Узнай, почему они не боятся, — попросил я.
— Потому что мы есть очень смел, — последовал ответ.
— Но ведь смерть кладёт конец жизни, — по моему наущению возразил толковник.
— Нет. Вовсе нет.
И бойи снова расхохотались, чем ужасно рассердили переводчика. Он даже затопал ногами от злости.
— Ну что, уходим? — спросил он меня.
— Сначала скажи им: если кто-нибудь захочет мне что-то сказать, пускай приходит.
Толковник передал эти слова, и мы ушли восвояси. Через некоторое время возле моей палатки появился Дивный Топор — высокий, худощавый, весь в чёрном, что довольно необычно для кельтов, предпочитающих одежду ярких цветов. Мой слуга сунул голову в палатку и кашлял до тех пор, пока я не оторвался от чтения.
— Пожаловал некий господин Журавль, — с улыбкой изрёк Астер.
Я вышел. Дивный Топор тут же принялся задирать нос.
— У меня есть картинка, — сообщил он на доступном мне языке. — Очень красивая картинка. Эта картинка говорит много. Эта картинка говорит всё. Не надо никаких слов. Посмотришь глазами и всё поймёшь. Моя картинка дорогая. Я её получил в награду за большую услугу. Моя картинка несёт удачу. Она принесла мне много хорошего. Она стоит много денег. Картинка очень мне предана. Она любит меня. Она говорит: «Никому меня не показывай. Я должна быть тайной. Многие хотели бы знать то, что я изображаю».
— Тогда покажи мне её, — попросил я.
— Нет-нет. На свету нельзя. Пускай стемнеет. Но и тогда вряд ли. Вряд ли я захочу. Картинка говорит больше в темноте или при свечах. А ещё больше при хорошей масляной лампе. Но я не знаю. Вдруг картинка отомстит мне, если я стану показывать её за деньги?
— Я могу купить твою картинку, — предлагаю я.
— Если она захочет. Я не знаю. Мне нужно спросить её.
— Какой величины картинка?
Вытянув вперёд левую ладонь, Дивный Топор указательным пальцем другой руки рисует довольно большой круг.
— Значит, картинка металлическая? — спрашиваю я.
— Это гемма[140]. Красивой этрусской работы. Картинка говорит всё.
— Но я должен посмотреть на неё.
— Я уже передумал. Я пошёл к себе.
— Погоди. Мне нужно выяснить, сколько ты хочешь за свою гемму.
— Этруск сказал, картинка может мстить.
— Неужели ты в это веришь?
— Очень даже верю. Ну, я пошёл.
Однако Дивный Топор и не собирался уходить.
— Сколько ты хочешь получить за картинку?
— Потом Дивный Топор будет очень грустный.
— Потом у тебя в руках будут деньги.
— Если бы я знал... Почему ты живёшь в палатке один?
— Мне так нужно.
— Ты не воин. Кто ты?
— Я из свиты Ганнибала, — ответил я. — Назови цену картинки. Я с радостью заплачу тебе.
— Моя картинка — это великая тайна.
— Я смогу её понять?
— Навряд ли.
— Зачем же она мне?
— Я всё сказал.
— Я хорошо заплачу, если ты покажешь мне картинку.
— Мне нужно много денег.
— Тогда давай я куплю её.
— Когда стемнеет. Может быть.
Дивный Топор продолжал бубнить свою чушь. Дело кончилось тем, что я сижу здесь и жду его. Я бросил в Родан ветку. Её унесло течением. Теперь мне кажется, что я и без плывущих предметов вижу движение воды. Я попал туда, где я сижу, по поручению Ганнибала. Он хочет знать, почему кельты идут на смерть в порыве восторженного гнева. На мой взгляд, узнавать это ни к чему. Главное — кельты действительно отважны и не отступают даже в ближнем бою. Я хочу сказать, что большинство вопросов о причинах и следствиях вообще бессмысленно. Всё незыблемое связано с Демокритовым вихрем атомов. В этих случаях атомы решают всё. Благодаря им нашими устами завладевает Муза, а в руки к нам попадает Гомер. Ни одна строка «Илиады» не подлежит изменению — чего нельзя сказать об атеизме Исаака. Исаак рассуждает о несбыточном, а именно о мире, в котором все люди стали бы безбожниками. Вопрос чисто академический, ибо мир наш полон влияния и свидетельств религии, народ чтит божественную волю. Если же мир безбожен, весь свет всё равно будет кричать о том, что боги и их деяния существуют in extenso и in extremo[141]. Религиозная практика, по утверждению Исаака, сплошное шарлатанство, обряды не более чем обман, а храмы — воздушные замки. Однако доказать истинность своих слов он не может.