Палу: Ты, конечно, привык паразитировать на филейных частях авторитетов. Но, поскольку ты собрался на реку забвения, не мешает присмотреться и к смеющемуся хвосту.
Табнит: Что касается твоих поливочек насчёт смеха, этот суп с котом давай оставим на потом.
Ламия: Оставим лучше зоологию ради привычной диалогии.
Палу: Какая тут диалогия, если ты во всё горло хохочешь над нами?
Ламия: Вовсе нет! Просто выдвигаемые вами резоны щекочут мой слух.
Табнит: Только щекочут? Да ты, того гляди, лопнешь от смеха. Карету «скорой помощи» придётся вызывать. А ещё, говорят, перевозчик Харон требует денежку[102]. Без обола он тебе наподдаст — будешь рядом валяться как пласт.
Голос неизвестного: Господа, давайте вернёмся к более цивилизованным способам общения».
— Как ты думаешь, Медовое Копыто, это был я? Сия фраза исходила от меня?
Жеребец ржёт.
— Значит, я.
Медовое Копыто снова ржёт.
— Однако моё вмешательство не сделало разговор приличнее.
Конь скребёт копытом.
«Силен-Ламия: Ваше молчание свидетельствует о большой привязанности к зоологии — если не сказать влюблённости в неё. В таком случае обратимся к кошкам, коль скоро тема собак в данном обществе слишком щекотлива. Осмелюсь спросить у наших знатоков животных: чем смеётся кошка — усами или кончиками ушей?
Палу: Подобно человеку, кошка имеет возможность наблюдать царей и богов. Не смеётся ли она иногда над ними, как это делают люди? Спроси у какого-нибудь египтянина.
Ламия: Я уже уяснил себе, что в данной компании бессмысленно ссылаться на общепризнанные авторитеты. Тем не менее сделаю ещё одну попытку. Приведу многократно проверенное наблюдение, о котором вы, вероятно, даже не слышали.
Палу: Опять Аристотеля?
Ламия: Кого же ещё?! Одно время Аристотель изучал новорождённых, причём он наблюдал не за одним, а за многими младенцами. И что он обнаружил? Что смеяться они начинают не раньше четырнадцатого дня.
Табнит громогласно хохочет, увлекая своим примером всех собравшихся.
Палу: В таком случае собаки rife только обгоняют человека в развитии, но и более человечны. Щенок начинает смеяться хвостом в первый же день.
Ламия: О mores! Я всего лишь хочу следом за Аристотелем сказать нечто важное для каждого, будь то свободный гражданин или раб, вернее, для тех из них, кто вынужден бросать своих детей на безлюдном берегу или на помойке, у дверей храма или на обочине дороги: сии подкидыши — пока не люди. Так что не горюйте, не мучайтесь думами, перестаньте колебаться. До четырнадцатого дня ни один младенец — не человек. Вывод: выбрасывайте того, кто рождён из чрева женщины, выкидывайте его, прежде чем ему исполнится две недели, ибо это будет всё равно что выкинуть кошку, или собаку, или, если угодно, кус мяса.
Табнит: Ты это нам предназначаешь свои «ценные советы»?
Ламия: Конечно! Ведь нужно просвещать непросвещённых.
Палу: Тогда у меня тоже есть для тебя дельный совет. Вспомни про Ганнибалов приказ.
Ламия: О чём ты, собственно, бормочешь?
Палу: Ганнибал постановил, женщин он нас всех лишил, чтоб никаких пирушек с кодлой потаскушек.
Ламия: Ах вы, криворотые крючки! Вечно вы даёте подножку великому Аристотелю! Но запомните раз и навсегда: ребёнок становится человеком, только научившись смеяться. Сия истина поистине способна избавить многих вас от угрызений совести. Ergo[103], эгоисты, до появления смеха выкинуть младенца — всё равно что выгрести кучку навоза.
Табнит: Я знаю, по крайней мере, одного человека, который смеялся с самого рождения.
Ламия: Ну конечно, вывернулся. Чем бы дитя ни тешилось...
Палу: Я тоже знаю, как зовут этого человека.
Ламия: Вот, значит, где зарыта карфагенская собака. Ну, выкладывайте имя того щеня, сейчас вы узнаете у меня...
Табнит: Человек, который засмеялся сразу же после рождения, был знаменитым мудрецом.
Ламия: Так я вам и поверил! Если этот мускусный мешок — некий Звездочёт то ли из Тира, то ли из Сидона, то ли из...
Палу: Во всяком случае, он родился не в греческом городе с оракулом.
Ламия: Ну же, признавайтесь, как зовут этого типа, дайте мне посмеяться моим человечьим смехом.
Табнит: Нельзя возводить хулу на пророков.
102