— Браво, Исаак. Как, говоришь, звали фараона?
— Рамсес Третий.
— Я его запомню. И ты, Исаак, утверждаешь, что ты безбожник... когда ты — воплощение доброты и товарищества.
— Разве безбожник не может быть добрым?
— Откуда мне знать? Я никогда прежде не встречался с безбожниками. Скажи, как ты им стал?
— Я и сам толком не знаю.
— Наверное, у тебя были очень серьёзные возражения против веры в богов.
— Естественно. Это отнюдь не легко — отказаться от того, во что верят все на свете. Я пришёл к выводу, что богов не существует. В этом и заключается моё главное открытие. Наша вселенная безбожна, она — космос атеос. А как я шёл к этому убеждению, я помню плохо.
— Вероятно, путь к нему был тяжек и труден.
— Не знаю. Я прошёл его довольно легко.
— Не представляю себе ни как, ни что именно происходило, не представляю даже, что это вообще возможно. Мне крайне любопытно было бы проследить сам процесс.
— Не хочу заражать тебя своим атеизмом, — улыбается Исаак. — Я предпочитаю оставаться добрым товарищем.
— Меня не так-то просто заразить.
— Показать тебе, какой я бываю зловредный? Я ведь и дразниться умею.
— Переживу.
— Что ты думаешь о Сократе[118]?
— Как тебе сказать? Приговор, который ему вынесли афиняне, несправедлив. Но что мне до него?
— Тебе известно, что Сократ осуждал всякое письмо?
— Я никогда не слыхал про это.
— Нападки на письменность звучат в мифе, который Сократ рассказывает Федру.
— Он записан в виде диалога?
— Да.
— Сам факт его записи подтверждает скорее мою точку зрения, нежели сократовскую.
— Ты лучше послушай.
— Я весь внимание.
— В древности был в Египте бог по имени Тот. Ему посвящалась птица Ибис. Он создал многие искусства, в том числе искусство счёта и астрономию, он же изобрёл буквы и граммата, то есть чтение и письмо. Над всем Египтом царствовал в ту пору Тамус. К нему и пришёл Тот со своими изобретениями, утверждая, что каждому египтянину необходимо познакомиться с ними и освоить даруемые ими умения. Царь подробно расспросил о пользе каждого изобретения. Он был одновременно за и против, восхваляя и порицая то, что ему предъявлял бог. Дойдя до буквенного письма, Тот сказал: «Это изобретение сделает египтян более мудрыми и памятливыми; его можно назвать лекарством (фармакон), которое придаёт людям мудрость и хорошую память». Однако царь не согласен с Тотом. Напротив, утверждает он, изобретение это внесёт «забывчивость в души учеников». Их память перестанет развиваться. Полагаясь на письменность, они будут черпать свою память извне, из чужих значков, а не из собственного нутра. «Ты дашь своим ученикам не истину, а лишь видимость истины, — говорит Тамус. — Вместо мудрости они обретут самодовольство», и тогда с ними будет невыносимо иметь дело. По мнению Сократа, человек, который всерьёз учится по книге, становится крайне односторонним. Книги, как и картины, хранят зловредное молчание, если ты их о чём-то спрашиваешь. Тебе кажется, что они только что говорили с тобой как здравомыслящие создания, но стоит попросить у них совета, и они повторяют уже сказанное. Письменное слово — не более чем тень слов, произнесённых знающим человеком, считает Сократ.
— И об этом Платон написал целый труд? — иронично спрашиваю я.
— Да, о том, что рассказал я, и о многом другом.
— Если бы Платон верил в истинность Сократовой легенды, он бы не написал ни одного сочинения. А он их создал ого-го сколько. Почему я и все прочие должны принимать всерьёз сказанное им, вернее, не только сказанное, но и записанное? Нет, этим тебе меня не раздразнить. И не заставить усомниться в сочинительстве. Напротив. Что касается Сократа, у меня о нём своё мнение. Его демонион[119] научил его неким мантическим знакам, которым он повиновался. Если кто-нибудь чихал справа от него, Сократ приводил в исполнение свои планы, если слева — он воздерживался.
— Ты собираешься сочинять и впредь?
— Ещё бы я не собирался...
— Тебе нужно для этого вдохновение?
— Очень даже нужно. Меня должна посетить Муза. Тогда я становлюсь лирой, а она — перебирающим струны плектром[120]. Или я превращаюсь во флейту, а она — в играющего на ней флейтиста.
118
119
120