И они обменялись понимающим взглядом.
«Он совершенно прав, — мелькнуло у Элизабет в голове. — Подобный вопрос был бы бестактностью. Как, однако, интересна его чуткость».
— Но скажите, разве вы не хотите узнать у меня еще о чем-либо?
Было в его манерах что-то располагающее, что сняло напряженность и смущение девушки.
— Пожалуй, больше нет. — Она улыбнулась и откинула голову на спинку дивана. — У меня нет вопросов, но есть чувство, что вы сами хотите мне о чем-то рассказать.
— Действительно хочу. Прошу вас, задайте мне вопрос о ее украшениях.
— О чем? Об украшениях?
— Вот видите! Я так и знал, что вы их заметили.
— Хорошо. — Их беседа доставляла ей огромное удовольствие. — Мехмед, расскажите мне, пожалуйста, что это за украшения такие у нашей Хаддбы.
— Вы их хорошо разглядели?
— Я видела, что она носит потрясающей красоты серьги.
— Музейный экспонат.
— Неужели?
— Чистая правда. — Он говорил с абсолютной серьезностью. — И у нее есть не только серьги. Это большой парадный убор, в него входят ожерелье, браслеты и кольца, и все это совершенно уникальные вещи. И что самое интересное, она хранит их в старой жестяной коробке под своей кроватью.
— Под кроватью? Нет, вы, должно быть, шутите? Как можно не бояться, что их украдут?
— Право, кто же осмелится украсть что-либо у Хаддбы? Таких людей нет.
— А откуда у нее эти необыкновенные вещи?
— О, это уже другой вопрос. По мнению некоторых, прежний король Египта Фарук…[57] — Мехмед многозначительно замолчал. — Но опять же, кто знает? Во всяком случае, мне нравятся загадки. — С этими словами он поднялся на ноги. — А вам?
Элизабет молча следила за собеседником.
— Вы уходите? — спросила она и тут же смутилась, услышав, как много сожаления прозвучало в этом вопросе.
— Прошу простить меня, но я и без того отнял много вашего времени.
— Что вы! Совсем нет.
— Видите ли, Хаддба просила меня пригласить вас на прогулку по Босфору. Вы, думаю, уже догадались о том, как она относится к подобным занятиям. — Мужчина кивком указал на портфель Элизабет с бумагами. — Но, как я понял, сегодня вы заняты.
— Н-нет. Не то чтобы занята.
— Кажется, вы собирались в университет?
— Да. Собиралась. — И девушка в растерянности умолкла, не зная, как продолжить.
— Вот видите. Мне не хотелось бы вторгаться в ваши дела. В таком случае, может быть, в другой раз?
— Хорошо. В другой раз.
Наступило неловкое молчание; желая прервать его, она протянула Мехмеду на прощание руку. Но вместо того, чтобы пожать ее, он, к огромному удивлению девушки, поднес ее ладонь к губам.
— До свидания, Элизабет.
— До свидания.
Стоя у окна гостиной, девушка следила за тем, как он удалялся по улице. Прямая спина, прекрасная осанка. Через мгновение послышался щелчок автоматически отпираемого замка машины, и Мехмед сел в белый «мерседес». Он не оглянулся, но Элизабет почти не сомневалась: он знает, что она провожает его взглядом. И даже, возможно, ожидает, что она выйдет следом за ним. Почему ей так не сделать? Что может помешать ей выйти из дому именно в эту минуту?
День сразу потерял для нее всякий интерес.
— Я вижу, Элизабет. — Рядом стояла Хаддба. Она вошла бесшумно и теперь смотрела из-за плеча девушки на улицу. — Вы решили заставить его помучиться.
— Извините меня, Хаддба.
Она оглянулась и, к своему удивлению, встретила смеющийся взгляд. Выражение глубокого удовлетворения было на этом лице, сейчас напоминавшем лицо матери-игуменьи. Глаза Хаддбы сияли.
— Вы совершенно правы, моя дорогая. — Она потрепала девушку по плечу. — Вы, оказывается, умная девочка. Только не говорите мне, пожалуйста, что вас этому научили в университете.
И Хаддба опять усмехнулась.
Глава 24
Стамбул, ночь на 4 сентября 1599 года
С коротким криком она проснулась. Сначала Селия не поняла, что вырвало ее из сна. Но когда опомнилась — гул выстрелов из пушки подсказал, что как раз в эту минуту тело Гюляе-хасеки выбросили в Босфор, — ее охватило чувство такого ужаса, которое до сих пор она испытала лишь однажды. В эту долю секунды между сном и явью она опять услышала грохот волн о борт тонущего корабля, треск ломающейся мачты, ощутила свинцовый вес мокрой, облепившей тело одежды и боль в ослепленных ветром и соленой водой глазах, увидела взмах сверкающего лезвия и залитое кровью тело отца, оставленное на палубе уходящего под воду судна.
Задыхаясь, девушка вскочила на своем ложе. Даже в тепле подушек и одеял ее пробил озноб, кожа стала влажной. Какая кромешная темнота в ее комнате — как во всех покоях гарема, кроме апартаментов валиде, разумеется, здесь не было ни одного окна, — она даже не видит своей поднесенной к лицу руки! Наверное, в такую же тьму обращены глаза слепых? На мгновение ей показалось, что она слышит чьи-то шаги, — кто-то неизвестный крадется к ней? — но тут же поняла, что это биение ее собственного сердца.