Джамаль встал, снял очки и потер рукой переносицу, на которой остался след металлического седельца оправы. Затем тщательно упрятал их в деревянный футляр и, взяв в руки два непонятного назначения предмета из лежавших на столе перед ним, направился к занавесу, загораживавшему заднюю часть комнаты. Ученый отвел его в сторону и, миновав небольшой дверной проем, стал подниматься по лестнице, ведшей на крышу.
Стояла прекрасная безоблачная ночь, ни малейшего ветерка не тревожило ее тишины, ночное светило сияло во всем блеске полнолуния. Джамаль вынул из кармана астролябию и привычными движениями стал ее настраивать. Сначала он сложил вместе два металлических диска, вложив их в круглую внешнюю оболочку. Первым из них был тимпан или, иначе говоря, база с нанесенными координатами — широтой и долготой — Стамбула, а поверх него легла ажурная звездная карта, вся будто состоящая из сплошных завитушек, называемая рете. Часть рете составлял второй диск, меньшего диаметра, на котором была изображена линия эклиптики, большого круга небесной сферы, с отмеченными на ней двенадцатью знаками зодиака.
Когда прибор был собран, Джамаль поднял взгляд на небо и вновь, как всегда с ним бывало, испытал головокружительное чувство восторга перед его совершенной красотой. Звезды покрывали весь небосвод, наиболее яркие будто смотрели с высоты на землю и слали ей свой неземной красоты свет: Альдебаран,[66] Бетельгейзе,[67] Маркаб,[68] Алиот,[69] Вега.[70] Самые их имена казались ему подчас заклинанием, звучным, как строка стиха.
«Который из вас будет со мной сегодня, братья мои?»
Четким привычным движением ученый поднес к глазам астролябию, держа ее за металлическое колечко наверху, и стал вращать линейку с верньерами, алидаду, таким образом, чтобы щель на конце ее пришлась вровень с его глазом. Когда же определенный участок неба оказался в поле зрения, Джамаль, твердой рукой удерживая прибор от подрагиваний, стал наводить рете, медленно поворачивая ее диск так, чтобы правильно нацелить ту из острых стрелок-указателей, которая соответствовала именно данному участку небесной сферы. Выполнив несколько наблюдений, ученый отложил астролябию и только начал записывать показания прибора, как позади него раздался голос:
— Нужды нет в этом, Джамаль. Идет седьмой час после захода солнца, как раз тот, что вам нужен.
Астроном откликнулся, не отрываясь от своего занятия, в голосе его слышалась улыбка:
— Читать часы по звездам — это удовольствие, которое я могу делить с немногими.
— Даже горькие часы, а, Джамаль?
Астроном наконец обернулся, и, когда он отвечал посетителю, голос его звучал особенно мягко:
— Это не я сделал их такими, мой друг.
Темная фигура стояла в тени.
— Салам алейкум, Джамаль аль-андалусиец.
— Алейкум ассалам, англичанин, — отвечал тот, прижимая руку к сердцу и кланяясь посетителю. — Я уже стал терять надежду на то, что вы придете сегодня. Протекло много времени с тех пор, как мы с вами вместе в последний раз наблюдали за звездами.
— Вы правы. Может, даже слишком много, — ответил Пол Пиндар, выступая из тени и приближаясь к астроному. Некоторое время глаза гостя часто помаргивали от яркого света.
— Вы печальны лицом, друг мой. Вас что-нибудь огорчило на пути сюда? Не случилось ли чего с моим другом Джоном Керью? — Черные глаза андалусийца блеснули лукавой усмешкой.
— Нет, к счастью, Керью не попал ни в какую переделку. Пока, во всяком случае. Вы должны простить меня, Джамаль. Я еще не поблагодарил вас как следует за все, что вы сделали для него. А тем самым и для меня, конечно. Для всех нас.
— Но, боюсь, сделал я отнюдь не достаточно. Я говорю о том, о другом вашем деле, Пол. О девушке. В тот день, когда вы были здесь прошлый раз, мне показалось, что вы гневаетесь на меня. Я сожалею о своем вынужденном отказе.
— Прошу вас, не надо. — Пол мягко положил ладонь на руку друга. — Не говорите больше ничего. Это моя вина. Я намеревался просить вас о том, о чем просить не следовало.