Двадцать минут спустя четырехмоторный самолет отделился от земли.
3
Командир корабля Андрей Шелест хмуро посмотрел на низкие облака, закрывшие горы, прищурился от сильного ветра и поднял меховой воротник кожаного реглана.
Синоптики не ошиблись: вылететь не удастся. Надо же так случиться! До Нового года меньше восьми часов, в Ростове-на-Дону его ожидают друзья, а он… застрял здесь, в аэропорту Минеральные Воды!
Шелест направился в профилакторий[1].
Пятая палата, где только что расположился экипаж Шелеста, уже имела вполне обжитой вид. Из гардероба торчала куртка бортрадиста; на тумбочке красовался раскрытый чемоданчик второго пилота Венева, в углу валялись его ботинки, на фикусе покачивался черный галстук.
Сам же Петя Венев лежал на постели и задумчиво смотрел в потолок. Собственно, Петей или Петром его нигде и никто не называл. Ему шел двадцать четвертый год, а на вид не было и восемнадцати. Наверное, оттого и прилипло к нему имя Петушок.
Характера он был живого, житейские огорчения стекали с него как с гуся вода. Пожалуй, главным недостатком его была всегдашняя пылкая уверенность в том, что всякое желание легко исполнимо.
В свободные минуты Петушок очень любил фантазировать на самые различные темы.
Так было и сейчас. Размечтавшись, Петушок окликнул бортрадиста Черныша, углубленного в какие-то расчеты:
— Серафим!
— Погоди, не сбивай… Девятнадцать… Двадцать…. Двадцать семь тысяч шестьсот километров умножить на…
— Что ты подсчитываешь?
— Сколько я заработал в этом месяце.
— К чему? Есть плановый отдел, бухгалтерия, там, и подсчитают.
— Это когда еще будет, а я хочу сейчас знать.
— Ну и что?
— Сотни на две больше подработал, чем в ноябре, — удовлетворенно ответил Серафим. — Ну, что ты хотел сказать?
— А! Вот послушай, Сима. Пройдет сколько-то лет, и мы будем летать на сверхскоростных реактивных самолетах. А?
— Ну и дальше…
— Вот, говорю, будут полетики! Скажем, высота тысяч сорок метров, а скорость — тысяч десять-двенадцать километров в час.
— Недурно, — заинтересовался Серафим. — Особенно, если километровые будут платить по повышенному тарифу.
— И вот несемся мы в Москву откуда-нибудь с Южного полюса и еще над Кавказом включаем командную радиостанцию. Я начинаю: «Я — борт такой-то, вошел в вашу зону, разрешите вход в малый круг…» А над Харьковом командир спокойно так говорит мне: «Будьте настолько любезны, уважаемый товарищ Венев, выпустите шасси!» Каково?
— Отлично! — оживился Серафим. — Может, так и будет. А дальше?
— А потом ты превратишься в старого хрыча и будешь рассказывать внукам: «Да, детки, летали мы когда-ись в Москву на воздушных кораблях с поршневыми моторами. От Ростова до столицы долетывали запросто за четыре часа…» А внучата тебя на смех поднимут: «Брось, дедушка, за четыре часа до Луны долететь можно…» А ты им — доказывать…
— «Старый хрыч», — буркнул Серафим, — такое скажешь!
— Боишься старости?
— А ты?
— Я — нет! Как седина полезет мне в бороду, я сейчас же к медикам… Включат они какую-нибудь чертовину — и сразу лет двадцать простят мне. А вот еще…
Но тут в палату вошел Шелест.
По тому, как тяжело ступал командир, они поняли: аэродром будет закрыт непогодой всю ночь.
— Туман — хоть лопатой разбрасывай… Засели мы, братцы, денька на два, — вздохнул Шелест.
— Да, не зря цыган две зимы менял на одно лето! — заметил Петушок.
— А Новый год? — спросил Серафим.
— Здесь встретим, конечно.
— Оно так, да скучновато будет.
— Кого-нибудь пригласим, потанцуем…
— Ладно, идемте в столовую продлевать свою жизнь, — сказал Серафим.
…К ночи ветер стих, и в морозном конусе света от фонаря над перроном кружились мелкие жесткие снежинки.
Петушок и Серафим шли к аэровокзалу. У входа они точно по команде остановились.
Перед ними, прислонясь к двери, стояла девушка в темно-синем пальто, отороченном белым мехом, и в такой же шапочке. Свет играл на ее волнистых волосах, и они отливали темным золотом. Лицо у девушки чистое и нежное, с открытым лбом, тонким маленьким носом и чуть заостренным подбородком. Глаза темно-серые, с голубыми искорками. Когда шальные снежинки упали на ее губы, она улыбнулась и на щеках возникли крохотные тени.
— Добрый вечер! — почти одновременно сказали Венев и Черныш.
— Уже ночь, — заметила она.