Генерал Бюэлл приказал капитану Гатри вернуться в его роту и ждать там замены. Еще ни в одном полку, как в нашем 19-м, стольких людей не назначали в другие места. Кому только он не поставлял квартирмейстеров, комиссаров [20] , клерков. Брали из него и офицеров в другие полки. Причина, я думаю, в том, что поскольку наш полк был сформирован одним из первых, в него записалось, не дожидаясь назначения, больше интеллигентных людей, чем в другие полки.
Теперь всем офицерам и рядовым приказано вернуться в полк, и состав его увеличился по сравнению с тем, что одно время было. Правда, надо сделать исключение для некоторых рот, где люди, не придумав другого способа выразить свое неудовольствие существующими порядками, дезертируют и уезжают в Чикаго.
Передавай всем дома от меня привет, твой любящий сын
Дж. С. Джонстон.
Глава двадцать девятая
Чикаго. Редакция «Чикаго дейли трибюн»
Дж. Медиллу. Для Джона Б. Турчина.
«…Люди, бесстрашные в виду неприятеля, не имеют мужества возвысить голос гражданина. Лучше бы Ормсби Митчел не появлялся у нас в Хантсвилле, у меня остался бы образ решительного генерала и ловца военной удачи; теперь я знаю, что он еще и расчетливый департаментский искатель. Услышав, что я не буду допущена в трибунал, я сказала, что уеду, и назвала Чикаго. Не осуждай меня за скрытый отъезд: ты дал мне убеждение равенства, позволь же мне действовать с прямотой республиканца. Я знаю, в ярости ты бормочешь ужасные донские ругательства, но вспомни и то, как тяжело мне.
В мыслях я уже подъезжала к Мичигану, стучала молотком в дверь чикагского дома губернатора Йейтса, но в руки ко мне попал твердый клочок бумаги, три года пролежавший в нашем сундучке. Визитная карточка адвоката Иллинойс Сентрал Авраама Линкольна! В Маттуне он шутя предложил свои адвокатские услуги, если нас снова заподозрят в изготовлении фальшивых банкнот. Чикаго забыт, я еду в Вашингтон, к президенту; ты добывал республике чистое золото побед, Бюэлл объявил его фальшивой монетой, пусть адвокат, сделавшийся президентом, защитит нас.
И вот я в Вашингтоне, одна, в пансионе неподалеку от Арсенала. Окрестности Вашингтона и сама столица — военный лагерь. Повсюду ротные костры, полыхание факелов, — поезд пришел в темноте, — трубы, играющие вечернюю зорю, изрытая земля, насыпи, черные силуэты батарей, заметное даже и в сумраке движение и неподвижные громады фургонов. При свете дня теряешься среди армейского Вавилона; солдаты, конные отряды, обозы, открытые склады, в лихорадочном, как на речных пристанях, действии, блестящие офицеры и нарядные, возбужденные пороховым воздухом дамы. Из города видна армия на берегах Потомака, белые спины палаток — их тысячи! — дымы костров, уходящие за горизонт; кажется, пахари покинули землю, забросили плуги и мирных волов и всё уступили войскам. Закрой глаза, сделай шаг в любом направлении и протяни руку: ты непременно тронешь патронташ или саблю, ременную бляху, погон, ротного мула, наборную уздечку или мундирные пуговицы.
И что непривычно глазу вчерашнего европейца — двухэтажный каменный Белый дом; не всякий невский вельможа счел бы достойным себя это жилище. Нравы простые; солдат со штыком не препятствовал мне взойти на крыльцо. Мне сказали, что президент в войсках, у Мак-Клеллана, и его ждут к полудню. Я оставила чиновнику визитную карточку Линкольна и попросила сказать, что спрашиваю об аудиенции.
Ты догадаешься, куда меня понесли ноги: я бросилась в госпитали, о которых и прежде была наслышана. Два лучших столичных госпиталя — венец щедрости меценатов, свидетельство тому, на какие подвиги способен денежный человек, только бы ему позволили держать в руках не ружье, а чековую книжку, не проливать свою кровь, а оплачивать чужую. Один госпиталь в настоящем дворце, в здании музея Патент Офис: воздух чист, мраморный пол укрыт толстыми половиками, сестры милосердные — монахини-католички и монахини-протестантки здешнего монастыря Благодарения — появляются перед ранеными неслышно, как ангелы-хранители. Лежать просторно, белье, какое увидишь не во всякой гостинице; страждущий солдат держится, бедняга, из последних сил, чтобы не застонать, не взвыть, облегчая себе боль, не показаться неблагодарным перед дамами-патронессами, которые шуршат кринолинами, пересекая залы, как парусники — Мичиган. Другое заведение с виду конюшенное, но еще лучше для солдата. Богатейший банкир Коркоран, владелец особняка на улице Лафайета, оборудовал палаты в длинном ряду амбаров, коровников и конюшен. Постройки разгорожены, дерево сухо, вымыто, ароматно, политы полы — земляные и дощатые, — нигде ни соринки, повязки чистые, будто их меняют всякий день, а рядом склады, склады, склады, показывающие горы белья, медикаментов, лекарских инструментов, по которым мы не единожды проливали слезы, не зная, как облегчить страдания солдат. Здесь все ближе солдату, который и сам пришел не с мраморных наборных полов; он здесь как дома. При мне маркитантка приблизилась к постели раненого солдата, которому впору не пироги предлагать, а исповедника. Она поднесла ему свой лоток с черствыми коричневыми пирогами, и солдат, скосив глаза, шепнул: „Эй… старуха! Твои пироги дратвой сшиты или сколочены гвоздями?“ Вот ведь как сказал, лучше не скажешь, хоть пиши за ним.
20
То есть офицеров — служащих комиссариатов, как назывались отделы войсковых соединений, ведавшие снабжением.