В мраморном зале Патент Офис я угодила в шторм; суетились лекари и подлекари, метались монахини, уносили урыльники, подтыкали одеяла. В залу вошли важные дамы, а среди них и самая важная, стареющая, круглолицая женщина, неспокойная, с выражением тщеславных житейских забот и трудов на усталом лице. На ней громоздкая, пестрая, со всеми плодами и цветами Америки шляпа, дама всякий миг играла роль, подчиняла ей и шаг, и кроткий, богомольный тон, и царственные движения затянутых в темные перчатки полных рук стряпухи.
Я стояла закрытая мраморной колонной, одна из дам протянула солдату брошюру, а он, взглянув, рассмеялся.
— Мой сын! Зачем ты смеешься?! — сказала стареющая дама.
— Но, мэм, это чертовски смешно: леди подарила мне трактат против танцев, а мне отхватили ноги под самый зад.
Безногий подбросил брошюру „Sin of Dancing“[21] и поймал ее, показывая, какие ему отныне суждены танцы. Засмеялись на соседних кроватях, и моя физиономия не выражала достаточно святости, и леди уставилась на меня:
— Я вижу, и вам весело… милочка. Кто вы? Почему вы здесь?
Цепкие, круглые глаза экзаменовали меня, не видели согласия между скромным платьем и независимостью взгляда.
— Я полковой фельдшер Иллинойского полка волонтеров.
Впечатление такое, будто я назвала себя генералом или капитаном легендарного „Монитора“: дама поднесла к лицу тонкий платок и сквозь ткань заговорила быстро и капризно:
— Что это, мисс Дикс! Ах, как дурно, дурно!..
Это была сама Мэри Линкольн, богомольная жена президента, несчастная мать, схоронившая зимой любимого сына. Надо же случиться такому, когда у меня одна надежда на президента! Упав духом, я побрела по запруженной людьми и повозками столице. Капитолий на холме не достроен: фигура Свободы лежит на земле, разъятая на бронзовые глыбы, будто сброшенная сверху. Но ее только что отлили и будут поднимать вверх по частям, составляя целое, и это сделается быстрее, чем другое целое, ради которого идет война. Разрушен Союз, недовершена республика и сама нация. Эти мысли отрезвили меня; я наняла кеб и требовала гнать к Белому дому, торопила и торопила так, что и кебмен, вслед за Мэри Линкольн, кажется, усомнился, здорова ли я.
Линкольн тотчас же вышел навстречу мне со словами:
— Я ждал вас. Я рад, рад, госпожа Турчина!
Вспомни человека за нашим столом в Маттуне и представь, что он еще исхудал, запали щеки и глаза, нижняя губа оттопырена с выражением знакомой тебе насмешки, а глаза те же — умные и неотпускающие. Он повел меня в кабинет, церемонно приподняв мою руку. Какой трудной должна быть его жизнь, как худо ездилось ему в войска к Мак-Клеллану, если его согревает и память о Маттуне!
— Я к вам по делу, мистер Линкольн.
— Ко мне теперь без дела не ходят. — Он вздохнул. — И прекрасные леди не являются без забот. Все помню: вас, вашего несносного мужа, храброго мальчика помню…
— Он убит! — вырвалось у меня. — Подло застрелен в Алабаме.
Президент опустил глаза, сожалея, зачем и я говорю ему о смертях, когда на это есть генералы.
— Его звали… Томас! Видите, помню! Я скоро забываю только тех, кому удается выклянчить у меня доходную должность.
— Тогда я ничем не рискую: я не за должностью.
— Сейчас и я вас удивлю. — Он открыл бюро, вынул матерчатый комок и развернул его на ладони: камень! — Не узнали? Это маттунский, он разбил ваше окно. Я тогда сунул его в карман: все-таки первое покушение.
— Разве были еще?
— Я не заметил, но охрана утверждает, что я не замечаю по рассеянности. — Он запеленал камень и спрятал его в бюро. — Если кто-либо захочет убить меня, то он и сделает это, хоть носи я кольчугу: есть тысячи путей достичь этого. А теперь садитесь и расскажите о своем деле.