Я застал Наполеона на крыльце. Негр сидел перед запертой дверью, в неизносимых башмаках на босую ногу и в драном пальто Балашова.
— Зачем вы здесь, под снегом? — удивился я.
— Я их запер. — Он показал ключ на смугло-розовой ладони. — Мистер Балашов дал мне пальто, а мистер Белл — кружку вина, и теперь мы играем.
Из-за ставен наружу проникал свет, тихо стучал печатный станок для виньеток и литографий.
— Во что же вы играете, Наполеон?
— Я сторожу их, мистер Турчин, и получу за это доллар, а они готовят рождественские подарки. Мистер Балашов хочет купить новое пальто, а свое отдать мне…
Он бежал из Алабамы, с берегов Теннесси, и больше года тому назад добрался до Филадельфии, там наши друзья добыли ему документ на имя Наполеона, — оно привело его в восторг и пристало к нему, будто он и крещен Наполеоном. Устроившись в Нью-Йорке, мы выписали Наполеона на Перл-стрит: теперь не только всякий доллар, но и малые центы приберегались им для общего дела черных беглецов. Единственной его слабостью были постоянные планы женитьбы. Он отыскивал в этом Вавилоне вдов-негритянок, и чем больше жалось при них курчавых отпрысков, тем настойчивее стремился он к женитьбе. Обычно он приходил не ко мне, а к Наде, прося ее повидаться со вдовой и принять в нем участие. «Mister Bell, — жаловался нам Наполеон на своем замысловатом английском, — advise me not for marry dis lady, ’cause she hab seben chil’en. What for use? Mr. Bell can’t lub for me. I mus’lub for myself, and I lub she!»[10]
— А они не обманут тебя? — Я поднялся на крыльцо.
— Нет, мистер Турчин! Они не запирались от меня, я их запер. — Он простодушно верил в игру. — Они печатают картинку, я видел… — Склонившись к моему уху, Наполеон зашептал: — Там Вифлеем, рождение Иисуса и звезда в небе, а внизу, мистер Турчин, наша песня: «Jesus make de blind to see, Jesus make de cripple wok, Jesus make de deaf to hear. Wok in, kind Jesus!»[11]
— Впусти меня, я помогу им.
— Мистер Турчин, откройте сами, вот ключ, — И он уселся спиной к двери, полагая, что таким образом выполняет условия игры.
Замок щелкнул, но дверь не открылась — ее заперли изнутри. Я постучал в оконную раму.
— Что тебе, Наполеон? — отозвался за дверью Белл.
— Это вернулся мистер Турчин.
Они возились в печатне, переставляли лампу, свет внутри то пригасал, то сильнее пробивался сквозь ставню, и наконец впустили меня. Балашов полоскал руки над тазом, Белл, как всегда, уходил, не отмывшись от краски, давая нам понять, что у него есть свой дом, что он — мастер и презирает ржавый таз, липкий обмылок и грязное полотенце Нижинского. Худощавый Белл стоял в двери печатни, отгораживая от меня Балашова и новенький саквояж, стоящий на наборной кассе.
— Можно и Наполеону войти, Белл? — спросил я.
— Всё вы о негре печетесь, как о родном сыне.
— В прошлом я офицер, — отшутился я, — вот и чту Наполеона.
— Это в русских крепко сидит: уважение к черномазым, — заметил Белл. — Балашов такой же.
Балашов добр от природы и жил как во сне, неведомо зачем.
— И я вам скажу причину, — искал ссоры Белл. — Все оттого, что они не живут с вами; от непривычки к их запаху.
— Оп мне друг, — возразил я, — и отдельного его запаха я не слышу.
— А мой?
— Ваш бывает дурен, когда напьетесь.
— Мистер Турчин! — взмолился Наполеон, опасаясь, что Белл забудет об обещанном долларе. — Послезавтра рождество, перед праздником можно выпить.
Белл, паясничая, поклонился Наполеону, а тот обшаривал взглядом столы и печатные станки, искал литографированный Вифлеем.
10
Мистер Белл не советует мне жениться на этой леди, потому что у нее семеро детей. Ну и что такого? Мистер Белл не может любить за меня. Я сам должен любить, и я люблю ее!
11
«Иисус сделал слепого зрячим, Иисус исцелил хромого, Иисус вернул слух глухому. Войди, добрый Иисус!»