Он ускакал моим недругом, обидчивым, несправедливым к каждому моему приказу, недругом навсегда.
Я спешился, чтобы не сразу вернуться в лагерь, и двинулся в обратную дорогу; с поводьями в руках, со злыми, не видящими леса глазами, бормоча ругательства, от которых не поздоровилось бы Джону Поупу, если бы он услышал и понял мои донские глаголы и прилагательные. На лесной дороге меня караулил Фицджеральд Скрипс: он возвышался в седле на обочине, отведя рукой дубовую ветвь. У его стремян — по обе стороны — стояли обнаженные до поясы негры: у одного в руках дорогое ружье, у другого странное железо. Я бы и подумать не мог, что старик в полчаса прискачет к себе на ферму, сменит двуколку на седло, серый тонкий костюм джентльмена — на бриджи и охотничью куртку и успеет в дубраву,
— Я клеймил своих лошадей, полковник, — сказал он небрежно, глядя на меня сверху вниз. — У меня правило: всякую свою живность, всякую собственность, которая могла бы сбежать, — клеймить.
Я старался думать о пустяках, разглядывал серебро его шпор, ружье, должно быть не французское, а немецкого ружейного мастера, с пересолом в чеканке и инкрустациях.
— Случается, скупцы и кур клеймят, — заметил я.
— Когда живешь среди воров, приходится об них руки марать. Прежде у нас жили спокойно, а потом развелись хорьки, предатели, подлые plebs romana[16], Откуда их дьявол несет, полковник?
— Спроси у черных слуг, где украли их?
— Они родились на моей ферме; я о белом, непрошеном дерьме.
— Это уж как нос устроен: иные джентльмены ничего, кроме дерьма, не чуют.
Скрипс протянул руку, и негр вложил в нее темное, крученое железо, — я увидел изрядную монограмму, две связанные из железа буквы «F» и «S» — Фицджеральд Скрипс.
— Вот мое клеймо! — похвастал он, держа железо монограммой против моих глаз. — Захочу, поставлю его и на них. — Он прижал монограмму к черной груди слуги.
Лица негров оставались теми же: закрытыми, с выражением покорности, словно окаменевшей почтительности.
— Я могу их клеймить и продавать, хоть бы ваш иллинойский стряпчий изблевался проповедями и прокламациями в Вашингтоне. Они мои псы.
Я прыгнул в седло, не поспешно, не роняя достоинства.
— Во всяком народе есть те, кто прозревают первыми, и есть раболепные.
— Вернешь мне моих лошадей, — сказал он хрипло, горюя, что выпускает меня живым. — Я показал тебе клеймо, не вздумай поменять лошадей.
Я подобрал поводья и сказал ему напоследок:
— Живи спокойно, чужестранец, и береги баранов от ротных котлов, я не дам солдатам голодать!
Я услышал проклятия, щелчки курков, — Скрипс испытывал меня, — ждал выстрелов; шли растянувшиеся во всю длину оставшейся дороги мгновения, и только глухой стук копыт по дерну раздавался в дубраве. Дорога свернула на опушку, я пришпорил коня и примчался в лагерь веселый, будто генерал Поуп обласкал меня и пообещал бригаду.
Но я забежал вперед и не сказал вам важного: прежде Скрипса, прежде генерала Поупа была встреча с Грантом. Надо же, чтобы в тот единственный день, когда возмутились волонтеры, рядом со мной появился полковник Грант. Я не обмолвился: не капитан, а полковник Грант. Еще на «Дженни Деннис» я услышал от судовладельца Шибла, что лучше других дерутся в Миссури два союзных офицера — генерал Лайон и полковник Грант. Тогда я усомнился, о том ли Гранте он говорит, — оказалось, о нем; при первых же подробностях я узнал Улисса Гранта. В Пальмире он стоял передо мной, исхудавший против июня месяца, морщил в мимолетной улыбке страдальческое лицо скептика, пожал мне руку, потом завел свои цепкие, худые руки за спину, под расстегнутый, достигавший ему ниже колен мундир. Шляпа на нем старая, загнутая спереди, и мундир казался старым, ношеным, и такие же брюки, пущенные поверх сапог; на обшлагах и на груди остатки сигарного пепла. Не будь на нем новеньких, еще не поблекших эполет, я бы поклялся, что Грант только что сошел с коляски губернатора Иейтса в лагере Лонг.
Мой полк прибыл в Пальмиру, чтобы сменить Гранта и вместе с резервистами Ганнибала и Сент-Джозефа охранять железную дорогу на всем ее протяжении от берегов Миссисипи до границы с Канзасом. Грант еще не выигрывал сражений, о которых услышал бы мир, — федеральное знамя не знало пока таких побед, — но он вонзал свою лопату землекопа глубоко и миля за милей расширял земли Союза. Успех Гранта лежал в нем самом: он был работник, ясная голова, воля и военный талант. О нем не грех сказать, что он был рожден выиграть те сражения, какие выиграл; он не спотыкался на чужой ниве, как Мак-Клеллан, а пахал свою.