Ну вот, наконец. Выходят. Выражение лиц неопределенное.
— Это переживание не имеет себе равных, — говорит нам Бес. — Запомните хорошенько, какие вы сейчас, ибо оттуда вы выйдете другими.
Да куда там, нету времени запоминать, за нами уже большая очередь, здесь художник смотрит на нас исподлобья, после чего переводит свой взгляд заклинателя на бархатную портьеру, за которой — зов тайны. И вот мы уже (последнее, что мне удалось уловить, был Питер Фонда, которого как раз показывали на экране) в комнате, а точнее (только мы вошли, Магда со свойственной ей точностью констатировала) — на Небе. В самом деле, нигде в нашем мире не могло быть аж так небесно-голубо. Небесно-голубые стены, небесно-голубой пол, с потолка, тоже, ясно дело, небесно-голубого, на нитках свешиваются небесные тела — месяцы, звезды, сатурны. Мы тоже — небесно-голубые из-за льющегося отовсюду небесно-голубого света. Спору нет, то, что мы увидали, с просто-таки бесстыдной точностью передавало наиболее стереотипное и при этом несомненно наиболее глубоко укорененное в каждом из нас представление о потустороннем мире (а захотел бы кто-нибудь когда-нибудь в чем-нибудь подобном оказаться и жить там — это отдельный вопрос). Но было там также много элементов, вызывающих беспокойство или по меньшей мере — раздражение в каждой христианской душе: стены сделаны из фольги, астральные тела вырезаны из пенопласта[7], завывающая арабская музыка. Бедное, кичеватое и наспех сляпанное. Впрочем, с этим можно было бы даже смириться, объяснить, допустим, художественной условностью, отсутствием денег (или вкуса; впрочем, это вещь спорная, обязан ли художник или Господь Бог обладать хорошим вкусом), целью донести до нас изначально-ярмарочный характер наших религиозных представлений, если бы не три стоящих на полу объекта, назовем их скульптурами, из папье-маше. Что бы мы тогда об этом устроенном для нас Небе ни думали, мы прежде всего ожидаем, что оно будет для нас проявлением Смысла — всеохватного, все объясняющего, а кроме того — устраивающего нас, причем с любой точки зрения. Разве Смысл может быть глупым? Или смешным? То есть допускаем ли мы (здесь речь не о каких-то придуманных философами жестоких шутках Высшего Существа), что он может нас рассмешить. Конечно, кто-то может теоретически согласиться с таким Смыслом, но пусть он усвоит, что после знакомства с ним в человеке должна возникнуть потребность в настоящем Смысле, и тогда вся канитель начнется сызнова. А потому, с формальной стороны, Смысл должен быть серьезным, если не сказать возвышенным, таким, чтобы не оставалось сомнений, что через него о себе заявляет высшая Мудрость. И совершенно наверняка — что, однако, понятно само собой — он не может быть ни в малейшей степени бессмысленным. У каждого Смысла есть свой смысл, это известно даже ребенку. А смысл Смысла (ибо много ли возьмешь от Смысла самого по себе) должен быть в принципе видимым невооруженным глазом, легко распознаваемым и понятным, так, чтобы для каждого стало очевидным, что он имеет дело со Смыслом. А теперь, пожалуйста, представьте Небо, в котором на полу стоит лебедь, рядом с ним, несколько меньше его, мост, а в противоположном углу — уточка.
Во всяком случае, там тогда мы не делали всех этих мысленных выводов и даже наверняка возмутились бы, если бы кто-то заподозрил нас в вовлечении интеллекта в экзегезу увиденной в камере глупости. Но ведь в некоторых случаях человек позволяет себе быть безошибочным, и первое впечатление тогда значит больше, чем порой годы раздумий. Итак, нескольких секунд пребывания в камере хватило нам понять, что, несмотря на небесные видимости, в ней господствует мрачная агрессивная бессмыслица. Исчезли все основания, в силу которых мы должны были подходить к чему-то такому серьезно. Магда тотчас вцепилась в небесные своды, и все вдруг светила, планеты и звезды расколыхались над нами, раскачались и расплясались, точно стайка невинных зайчиков, принимая таким образом видимость первобытного хаоса. Я попытался поставить лебедя вверх ногами, но он все время переворачивался, вскоре все это перестало занимать нас, те возможности, что предоставляла camera, были исчерпаны — была бы она святыней, тогда ее можно было бы бесчестить с еще большим удовлетворением. Мы вышли раньше отпущенного на посещение времени, чем вызвали неописуемое удивление художника; мы даже хотели поделиться с ним ощущениями, но наши иностранные языки еще не настолько созрели, чтобы, отпуская насмешки и издевки, самим не стать объектом издевок и насмешек.
7
Выйдя из