Таков миропорядок, если ты понял. Так не тревожься и не бойся, ибо Бог любит отвагу, хотя бы в умерщвлении змеи; змея же — это душа твоя. Змея жива сама собой[521] как форма и истинность, а вещь сама собою не умерщвляется. Даже если для чувства форма исчезает, [185] определение ее удерживает, а воображение (хаяль) не уничтожает. Коль скоро миропорядок таков, то в этом безопасность самостей, их крепость и нерушимость, ведь ты не можешь уничтожить определения. И есть ли крепость прочнее сей? Вот, мнишь ты в воображении, будто умертвил, а форма так и осталась сущей в определении чрез разум и воображение. Доказательство тому — «не ты метал, когда метал, но Бог метал»[522]. Глаз постиг лишь форму Мухаммеда, и чувство установило, что это она метала; и именно это Бог отрицает сначала, потом, в середине предложения, подтверждает, а затем, дополняя, утверждает, что это именно Бог метал в сей форме Мухаммедовой. А в сие неизбежно веровать; взгляни же на сего воздействующего, как явлен здесь Бог в форме Мухаммеда. О сем Бог Сам известил рабов Своих; не кто-то из нас, но Сам Он о Себе сказал сие, а весть Его правдива, и верить ей должно, независимо от того, постиг ли ты знание, заключенное в словах Его, или не постиг, ведь ты либо знающий, либо — верующий мусульманин.
На слабость рационального рассуждения с точки зрения мыслительной силы его указывает также и то, что, согласно суждению разума, поддерживающая причина ('илля) не может быть следствием (ма'люль) того, причиной чего она является. Суждение разума именно таково, и этого не скрыть; между тем знание о проявлении именно в том и состоит, что поддерживающая причина есть следствие того, причиной чего она является. Это суждение разума верно для умозрения, но самое большее, что он (рационалист. — А.С.) способен сказать, увидев миропорядок не таковым, как утверждают теоретические доказательства, — это то, что, поскольку воплощенность, для которой установлено ее единство в сем множественном (т.е. мире. — А.С.), служит причиной некоего следствия, [находясь] в одной из сих множественных форм, постольку она не есть следствие собственного следствия, но есть причина. Однако суждение изменяется, когда она перемещается в иные формы, и тогда уже она есть следствие своего следствия, а ее следствие становится ее причиной.
Вот наибольшее, на что способен он, если увидит миропорядок таким, каков он есть, и не ограничится своим рациональным рассуждением.
А если поддерживающая причинность в миропорядке такова, то как ты думаешь, что может вместить разум за пределами сей узкой области? Ведь нет никого разумнее посланников (да благословит их Бог!), [186] принесших нам известия о Боге. Так вот, они установили то, что и разум устанавливает, и сверх того поведали о том, чего разум самостоятельно постичь не может, а также то, что сам он непосредственно отвергает, но в [божественном] проявлении устанавливает. И когда после такого проявления он остается наедине с собой, то испытывает растерянность от увиденного: если он — Господа раб, то отдаст разум Ему, а если он — раб рассуждения, то заключит Бога в его (разума. — А.С.) суждение. Но таковое бывает, только пока в мирском устроении своем он остается скрыт от своего же загробного* устроения в сем мире. Знающие здесь (т. е. в мире. — А.С.) кажутся в явленности своей находящимися в мирской форме, ибо она на них накладывает свои определяющие воздействия, однако Всевышний Бог переустроил скрытые недра их в загробное устроение — сие неизбежно. Но это в них неведомо вследствие формы их, постигает же сие лишь тот, кому Бог отверз очи видения. Итак, всякий знающий Бога в божественном проявлении имеет загробное устроение: он собран в мирском и воскрешен из замогильного[523], а потому он видит то, чего вы не видите, и свидетельствует то, чего вы не свидетельствуете, — таков промысл Бога о некоторых рабах Его.
523