— Куда же подевались жители, ханум? — спросил старуху Мажит на языке нахчи. — Или только вы с козой обитаете в этих местах?
Обе жительницы аула смотрели на них с одинаковым выражением усталой покорности.
— Прошлою весною болезнь выморила почти весь наш род, — тихо ответила старая женщина. — Во всём ауле выжило лишь двое мужчин. Мой внук и Рахим — владелец кабака.
— Мы голодны, — молвила Аймани. — Не найдётся ли у вас еды?
Старуха помолчала, рассматривая Фёдора.
— Этот человек не наших кровей, — произнесла она наконец, указывая кривым пальцем на Фёдора. — Он не кабардинец, он не нахчи, он не из Кураха и не из-за гор. Кто он?
— Он — путник, мирный паломник, — просто ответил Мажит.
— Он — воин, — возразила старуха. — Но это неважно. Рахим накормит любого, кто заплатит.
И она потянула козу за верёвку.
Селение называлось Кюрк. Рахим, хозяин местного постоялого двора, не старый ещё человек, встретил их равнодушно. Он действительно жил одиноко в огромном доме. Фёдор заметил следы недавнего присутствия большого семейства. Казалось, чисто выбеленные стены хранят воспоминания о многоголосом пении по праздникам, о девичьем смехе, о неуверенных детских шагах. В обеденном зале на стене висела искусно изукрашенная зурна. На дне сундука, из которого хозяин достал чистую одежду для нежданных гостей, Фёдор приметил тёплую компанию самодельных тряпичных кукол с нарисованными лицами. В одной из чистых комнат на резном поставце висели вычурные женские украшения из чеканного серебра и меди с зеленоватой бирюзой и оранжевыми кораллами. В другой Фёдор узрел огромную резного дуба кровать под вышитым вручную шёлковым балдахином. Рахим предложил разместиться в любой из пустых комнат, по их выбору. Сам хозяин жил в маленькой глинобитной пристройке рядом с коновязью, там, где раньше его жёны держали коз и овец. В дом он заходил редко и только в тех случаях, когда в Кюрк забредали путники.
— А много ли народу путешествует по этим местам? — осторожно спросил хозяина Фёдор.
— Бывает так, что кто-то забредёт, — тихо ответил Рахим. Остаток дня и большую часть вечера он потратил на оживление давно угасшего очага. Наконец чахлое, готовое в любую минуту угаснуть пламя уверенно вспыхнуло, осветив неподвижное лицо хозяина Кюрка.
— Купцы? — не отставал Фёдор.
— Бывают и купцы, — тихо отвечал Рахим.
— А воинские отряды?
— Казаки не бывают в этих местах. Ты, Педар-ага, первый из вашего племени забрёл в наши края. Прошлой зимой, до прихода чумы... — Рахим запнулся, помолчал, но продолжил: — ...до прихода беды, русский офицер, Разумов, с отрядом стоял у нас целую неделю. Уилпата злился, сыпал на наши головы снег, лил холодный туман. Они ушли, когда растеплело. Они ушли, а чума пришла... Жив ли Разумов — не знаю…
— Жив, — твёрдо ответил Фёдор. — А ещё? Кто ещё проходил через Кюрк?
— Не помню... Я живу в стороне от людей, жизнь протекает мимо... Мне нет дела... я забываю... только Разумова запомнил, потому что следом за ним пришла чума.
— Нас четверо осталось: я, старуха, её несчастный внук и пастух. Живём в ожидании, когда смерть заберёт и нас.
— Почему вы не уйдёте?
— Куда нам идти? Весь наш род селился в трёх аулах у подножия Уилпаты: Кюрк[13], Гермчига[14], Арс-тох-биав[15]. Гора любила нас, с незапамятных времён давала хлеб и кров. Так длилось много лет до тех пор, пока Темирбай не убил своего брата — Техмелига. Темирбай и Техмелиг ходили за горы, в Колхиду, в набег. Возвращались с богатой добычей: зерно, карабахские скакуны, ценное шёлковое полотно, невольники. Жили весело. Резвы были их кони, красивы были их женщины. Видел ли ты старуху, казак?
— Видел...
— Черно и морщинисто стало её лицо, плоской стала её грудь, тяжкая хворь искривила её кости, тёмен сделался её разум. А когда-то она, любимая жена Темирбая, блистала красотой. Пятеро её сыновей — все отменные наездники, храбрые джигиты... Так было, пока Темирбай не рассёк грудь Техмелига булатным мечом и сбросил тело его со скалы на поживу падальщикам.