Остались только те 300 тысяч, которые издавались фашистами.
Короля потом упрекали в том, что он ничего не сделал, но упреки, право же, были напрасны. Обвинять следовало не короля, а уж скорее всю Италию. 16 января в парламенте было выдвинуто предложение осудить происходящее, но «за» проголосовало только дюжины три отважных депутатов, решившихся на столь безнадежное дело.
Правда, среди них были такие авторитетные люди, как бывшие премьер-министры Саландра, Нитти и даже Джолитти, но их уже никто не слушал. Причем «не слушал» — в совершенно буквальном смысле слова: свист и шум в палате стоял такой, что речей освистываемых было уже и не слышно.
Муссолини проигнорировал оппозицию. Он сказал, что она бессильна, и в качестве наглядного доказательства этого факта предложил парламенту утвердить единым блоком 2364 декрета правительства. Что и было проделано — и не то что без обсуждения, а даже и без формального представления текстов.
Читать их было все равно некогда.
Парадоксальная вроде бы мысль — «парламент — не место для дискуссий» — как-то незаметно показалась самоочевидной.
В феврале 1925 года последовало назначение Фариначчи на пост секретаря фашистской партии. Человек он был бессовестный и жестокий, и потому-то Муссолини его и назначил. Требовалась «чистка рядов» — из партии изгонялись все, кто сомневался, и оставались те, кто признавал «железную дисциплину военных траншей» и не обсуждал приказы вождя.
В порядке компенсации влиятельные фашисты получали государственные посты.
Делалось это обычно так — человек вроде Итало Балбо получал назначение на пост заместителя министра в то министерство, где министром значился сам Муссолини. Таким образом, на назначенного ложилась вся повседневная деятельность по управлению целой отраслью бюрократической машины страны, с немалой властью, прекрасным жалованьем, изрядной свободой в увеличении этого жалованья, в придачу к прямому доступу к дуче — но без официального министерского титула. И всякому было понятно, что заменить зам. министра куда легче, чем сместить министра.
Оставался, конечно, вопрос: почему они на это соглашались?
III
Ну, как это часто бывает — потому, что у них не было выхода. Фариначчи был поставлен над партией для того, чтобы «внести в нее дисциплинирующее начало», и всех недовольных выгонял сразу, невзирая на титулы и былые заслуги. Он свою миссию принимал как огромное доверие, оказанное ему лично, и клялся дуче в «братской любви».
Насчет братской любви — это некоторое преувеличение. Муссолини своему брату, Арналдо, которому действительно доверял, передал, редактирование «Народа Италии», а вот на Фариначчи держал внушительное досье. Там значились даже такие мелкие шалости, как диссертация Фариначчи по юриспруденции, содранная от слова до слова с работы совсем другого человека — поменялось только название. Влиятельный «диссертант» был уверен, что проверять его не будут — но в «необходимый запас грязи» легла и эта история.
Если бы вдруг Бенито Муссолини вздумалось поиграть в строгого блюстителя законности, то история со списанной диссертацией тянула на шесть месяцев тюрьмы — уж не считая разрушенной репутации. Фариначчи это очень хорошо знал и из назначенной ему роли не выходил.
Таким образом, фашистская партия оставалась под контролем.
Но диктатура не может держаться на одной опоре. Партии было нужно найти противовес — ив этом качестве очень пригодилась армия. Ее престиж после Капоретто очень пострадал, и в послевоенной Италии шли бурные дебаты — как сделать новую армию более современной и эффективной.
Мнения разошлись.
Еще до Великой войны отстаивалась идея обязательной военной службы для всех, с целью создать массовую армию, «вооруженную нацию». Этим путем пошли только уже в ходе военных действий, начиная с 1915 года — ив результате в военные части хлынула волна плохо подготовленных призывников, которым тем не менее были нужны офицеры.
В период с 1914 по 1919 год количество итальянских генералов увеличилось со 176 до 556[59], и если рядовых в конце концов демобилизовали, то с генералами это было не так просто сделать.