Он говорил на французском, которым действительно неплохо владел, и на немецком, который он знал не так хорошо, и на английском, который он якобы знал, но который англичане понимали плохо[110].
Решительно всем, с кем дуче разговаривал, он старался сказать что-нибудь приятное. Скажем, уверил Даладье, что «на родине его встретят ликованием».
Конференция окончилась подписанием официальных документов на основе «итальянских предложений» — Чехословакия отдавала рейху Судеты, свои населенные немцами территории, а взамен получала гарантии ее новых границ со стороны Англии и Франции. Гитлер пообещал Чемберлену, что больше никаких претензий теперь у Германии не имеется, что все возможные разногласия будут решаться мирным путем, при консультации с Англией, — и Чемберлен улетел домой, в Лондон, где его действительно встретили ликованием.
Даладье в Париже встречали более сдержанно — там ситуацию понимали лучше.
Но вот Муссолини на родине встретили как подлинного триумфатора. Италия оказывалась в числе великих держав, с ней не просто говорили на равных, а даже больше — на нее смотрели как на незаменимого посредника, единым словом своим останавливающего войну.
Дуче встречали несметные толпы, иерархи фашистской партии воспевали «Salvatore della расе» — «спасителя мира», а верный Стараче расстарался и на скорую руку воздвиг триумфальную арку, украшенную лавровыми венками.
Но хозяину он опять не угодил.
Муссолини счел арку «безвкусным карнавалом», ядовито спросил, кто же тот болван, который все это выдумал, и велел торжества по поводу спасения мира быстренько свернуть.
У него были другие идеи, и общественное мнение следовало подготавливать вовсе не в направлении сохранения мира в Европе.
21 октября 1938 года в Риме состоялся «парад легионеров» — итальянских добровольцев, сражавшихся в Испании. Парад принимал король Италии, Виктор Эммануил III, газеты перечисляли подвиги, совершенные легионерами в ходе Испанской гражданской войны, и славили их храбрость и решимость.
А через неделю после парада, 28 октября 1938 года, в Рим прибыл министр иностранных дел германского Третьего рейха Иоахим фон Риббентроп.
Как всегда в таких случаях говорится, «для проведения необходимых консультаций».
III
О подробностях разговора между Риббентропом и Муссолини мы знаем от Чиано — он при беседе присутствовал и содержание ее изложил в своих дневниках.
Риббентроп начал с короткой преамбулы:
«По мнению фюрера, война с западными демократиями неизбежно случится в течение нескольких следующих лет, возможно, даже всего трех-четырех…»
Дуче с ним согласился и добавил, что это часть исторического динамизма и что так называемые демократии и государства нового, современного типа разделены пропастью, через которую невозможно перекинуть мост.
На этой почве Муссолини чувствовал себя прочно — говорить про «исторический динамизм» он хорошо умел еще со времен знакомства с Анжеликой Балабановой.
Тогда Риббентроп перешел к вещам более конкретным.
Между Италией и Германией существовало соглашение, подписанное 25 октября 1936 года в Берлине. Его еще нарекли «Осью», потому что Муссолини, со свойственным хорошему газетчику даром найти хлесткий заголовок, говорил, что «вокруг Оси Рим — Берлин будет вращаться вся европейская политика.».[111].
Так вот сейчас, в предвидении большой войны, Риббентроп предлагал превратить это соглашение в формальный союз, с четко обозначенными обязательствами обеих сторон по отношению друг к другу.
И тут Муссолини заколебался.
Он сказал Риббентропу, что итальянский народ еще не созрел для заключения военного союза с Германией. Правда, дуче добавил, что это «созревание» может наступить очень быстро. И добавил, что двум тоталитарным державам нет смысла заключать обычный оборонительный союз — ведь на них никто напасть не посмеет:
«Нет, нам следует заключить такой союз, который изменит карту мира. Мы просто должны наметить наши цели и выбрать объекты завоеваний. Что касается Италии, то мы это уже сделали…»
Но уехал Риббентроп из Рима с пустыми руками.
А 9 ноября в Риме снова появился французский посол. В 1936 году Франция отозвала своего посла из Италии — как водится, «для консультаций», — и так и продолжалось целых два года, потому что в Париже не хотели формально признавать захват Эфиопии. Ну, после Мюнхена было сочтено, что это все мелочи, что посла в Рим следует вернуть и что для этого поста надо выбрать понимающего человека.
110
В свое время в беседе с сэром Освальдом Мосли, главой Союза британских фашистов, Муссолини говорил по-французски. Но когда он в знак особой любезности решил перейти на английский, собеседники перестали понимать друг друга.
111
К договору в 1937 году присоединилась даже Япония — участники соглашения провозгласили, что будут совместно бороться с Коминтерном.