До тех пор, пока Муссолини не начал свой прогерманский крен во внешней политике, торговля Италии с главными державами Европы была более или менее уравновешена.
В 1932 году на долю Германии приходилось 11 %, на долю Англии — тоже 11 %, и еще 8 %> приходилось на Францию. А в 1936-м, из-за ссор по поводу войны в Эфиопии, доля Англии и Франции, взятых вместе, упала до 6 %, а доля Германии возросла до 20 %.
Эта тенденция еще виднее, если взять цифры только по импорту[119].
Даже после признания Итальянской империи в конце 1938 года Англия и Франция смогли довести свой импорт в Италию только до 8 % ее рынка, а Германия тем временем заполняла его на 27 %.
И получалось, что нет у Италии альтернативы германским поставкам, и в переговорах по бартерным расчетам ей приходилось уступать — хотя бы потому, что ее партнер был много сильнее.
Это тоже очень ощущалось.
Италия, скажем, несмотря на то что вроде бы начала программу довооружений, спланированную очень плохо, все никак не могла справиться с проблемой безработицы. А в Германии, наоборот, ощущалась нехватка рабочей силы — ив итоге партнеры по «Стальному пакту» начали импорт итальянских рабочих в Германию.
Престижу дуче это не помогло.
Уехавшие устраивались на новом месте по-разному. В Германии, рехнувшейся на идее расовой исключительности, им часто было нелегко, и тогда они писали домой письма, содержание которых их родню не радовало. А те, кто был доволен, сравнивали свои условия жизни и работы с тем, что они знали дома, и сравнение, как правило, было для Италии невыгодным.
Ну, и письма домой они тоже писали…
Еще хуже было то, что вообще вся политика «экспорта труда» шла вразрез с основным положением фашизма: «собирание всех живых сил народа Италии под сенъю знамени великой родины».
Из Италии еще с XIX века шел непрерывный поток эмиграции — то в Аргентину, то в США, то даже в Австралию. И вся идея строительства Итальянской империи сводилась к тому, чтобы перенаправить этот поток в колонии. Когда стало очевидным, что как-то вот не получается уговорить итальянцев поселиться где-нибудь в Эритрее или в Ливии, и на заработки они по-прежнему едут в Америку, линия пропаганды сменилась, и газеты стали утверждать, что эмиграция — это не потеря населения страны, а, наоборот, прибыль.
Потому что эмигранты несут с собой на новые места идеи фашизма и тем их покоряют. Построение было патентованно абсурдным. Но в случае с Аргентиной или США его еще можно было как-то, с грехом пополам, обосновать тем, что итальянские землячества действительно существовали. Просто надо было объявить их ячейками фашистского общества, постепенно завоевывающего мир.
В случае Германии это объяснение, конечно, не работало.
III
11 августа 1939 года Чиано прилетел в Зальцбург. Он собирался поговорить с Риббентропом. Дело было в так называемом данцигском вопросе — еще в начале июля Германия стала требовать, помимо присоединения вольного города Данцига к рейху, еще и коридора к нему, проходящего по территории Польши.
Особой тревоги это не вызвало, вопрос казался незначительным — и Чиано улетел тогда в Испанию в надежде выколотить из генерала Франко хоть какой-то уплаты его долгов. Из восьми миллиардов лир, вколоченных Муссолини в его испанский проект, примерно половину составляли денежные займы — даже не оружие и не двойная фронтовая зарплата итальянским «добровольцам», а вот именно займы, в живых деньгах.
Ну, и Феличе Гварнери, хоть и без особой надежды на успех, хотел добиться хоть какой-то уплаты, и Чиано обещал «серьезно поговорить с генералом Франко».
Генерал, однако, оказался увертлив, как угорь.
В ходе гражданской войны в Испании у него сложились хорошие отношения с Муссолини.
Конечно, они не были равны рангом. Франциско Франко стал главой государства только весной 1939-го, а дуче к этому времени правил Италией уже семнадцатый год.
Так что Франко писал Муссолини письма, выдержанные в самых почтительных тонах, и часто обращался с просьбами — когда о совете, а когда о более материальных делах, вроде отсрочки платежей по долгам.
И вот в этом избранном жанре — письмах от бедного, но крайне почтительного родственника своему богатому дядюшке — Франко оказался очень талантливым литератором. Он льстил Муссолини, взывал к его рыцарским чувствам, много говорил о неоплатном долге благодарности, которым весь испанский народ — и он лично, генерал Франко, — обязан щедрости дуче, и добавлял, что он лично целиком и полностью готов к услугам Его Превосходительству, только вот денег в Испании сосем нет и не предвидится, потому что хозяйство ее расстроено войной и «Испании надо перевязать свои раны».