В такой ситуации следовало держать все двери открытыми, поэтому сэра Сэмюэла Хоара следовало принимать более любезно. Да и отказ американцев в предоставлении не то что запрошенной с них огромной суммы, а вообще во всяких кредитах — «до тех пор, пока позиция Испании не прояснится» — тоже следовало принимать хладнокровно.
Больше всего на свете каудильо не хотел «прояснять позицию Испании» — позиция эта была неопределенной, и именно такой он хотел ее и держать. С поставками зерна были возможны варианты — скажем, финансирование закупок могло быть сделано по линии Американского Красного Креста, на гуманитарной основе и «в целях предотвращения голода в Испании». Сэр Сэмюэл был готов поручиться, что британские суда будут пропускать зерновозы в испанские порты.
Ну, конечно, по одному и после должной проверки.
Вариант выглядел приемлемо для Испании, но в Берлине, конечно же, ожидали совершенно другого.
Там-то осталось впечатление, что Франко, конечно, и жаден и упрям, но полностью на стороне держав оси — просто вот его посланец оказался несговорчив и на уступки не шел.
В ведомстве Риббентропа считали, что все легко поправить.
Было, правда, известно, что Франко остался доволен своим родственником и его поведением во время переговоров в Берлине, но одним из итогов «испанского визита» было твердо назначенное свидание Франко и Гитлера на франко-испанской границе, в городке Андай.
А фюрер, как знали все в Европе — от Норвегии и до Сицилии, от Вислы и до Пиренеев, — «обладал редким даром убеждения».
За ним, в конце концов, стояла вся мощь Рейха.
Итальянская Партия
Итальянская Партия — название целого семейства шахматных дебютов. Известна еще с XVI столетия. Большинство гроссмейстеров оставили эту практику, так как без дополнительных улучшений — например, гамбита Эванса — она безнадежна. В настоящее время в чистом виде используется разве только на любительских турнирах.
I
Если в Испании колебания по поводу участия или неучастия во Второй мировой войне начались только в мае 1940 года, то в Италии они к этому времени как раз окончились.
Настроения, что называется, следовали за военной удачей.
Еще в январе 1940-го высшие иерархи фашистской партии — и Итало Балбо, и Дино Гранди, и Боккини, шеф OVRA, и, даже Чиано — смотрели на Муссолини очень критически.
Его очевидная неспособность принять решение была для них настолько очевидна, что Боккини даже сказал Чиано: «Дуче должен наконец позаботиться о лечении своего застарелого сифилиса»[130].
Но в апреле 1940 года, после германских успехов в Дании и Норвегии, по поводу застарелого сифилиса дуче уже не говорили. Скорее наоборот — те самые люди, которые очень опасались того, что Италия втянется в войну, теперь оживленно обсуждали необходимость скорейшего присоединения к победителю.
Муссолини же не соглашался, он считал, что еще слишком рано:
«Фашизм вступит в действие только тогда, когда будет математическая, 100 %-ная уверенность в победе».
Но в мае 1940-го и Муссолини решил, что время уже подходит.
10 мая немецкие войска перешли в решительное наступление в Бельгии, Голландии и Люксембурге, и к голосам, требующим немедленных действий, присоединилась Эдда Чиано, дочь диктатора.
Право же, обычно у нее не было охоты к занятиям политикой — хватало дел в ее очень насыщенной светской жизни, но тут, по-видимому, и она не могла молчать! Отец сказал ей, что да, пожалуй, Италия уж и так достаточно долго терпела бесчестие и пребывала праздной перед лицом столь великих событий. И 13 мая 1940 года он то же самое сказал графу Галеаццо Чиано — мужу Эдды и главе своего МИДа: да, мы терпели долго, но наш час скоро придет.
Как раз в этот день, 13 мая 1940 года, Черчилль произнес перед парламентом свою знаменитую речь, в которой сказал соотечественникам: «Мне нечего вам обещать, кроме крови, тяжкого труда, слез и пота».
А к середине мая 1940 года, то есть буквально через пару дней после «бесед дуче в семейном кругу», Черчилль написал дуче личное письмо.
Письмо было вежливым по стилю — как и полагается, когда глава одной великой державы пишет главе другой великой державы, — и спокойным по тону. Можно было подумать, что Черчилль как раз в эти дни и не летал в Париж, и не видел собственными глазами, как во дворе французского МИДа жгут на кострах документы.
Что до содержания, то в письме говорилось, что Англия и Италия никогда не были врагами и что им незачем становиться ими, особенно сейчас, когда в Европе и без того льются реки крови.