В дипломатической депеше, сообщившей об отставке Иззета, с тревогой отмечалось: «Человек, которого Комитет назвал своим преемником, является угрозой: пока Энвер-бей занимает пост военного министра, мы можем с уверенностью предсказать ухудшение ситуации»[888]. Депеша также подтверждает важную роль Комитета в этом деле и известность Энвера, приобретенную им, несмотря на его молодость. Кроме того, есть все основания полагать, что Комитет также решил провести радикальную чистку армии, которая произошла несколько дней спустя: 280 офицеров старшего и 1100 офицеров младшего командного состава, «в которых [Энвер] увидел политических противников», были «поспешно отправлены в отставку» 7 января 1914 г.[889].
«Скоро мы узнали, — пишет Лиман фон Сандерс, — что ряд должностных лиц, чьей реакции опасался Энвер, был заключен в подвале Военного министерства»[890]. Мы склонны полагать, что среди этих офицеров, «которые были не в состоянии больше служить или стали слишком старыми»[891], некоторые играли решающую роль в группе «Халяскяр Забитан» [Свободные Офицеры], которая свергла кабинет Саид-паши в июле 1912 г., и теперь иттихадисты наконец-то нашли возможность ликвидировать их.
Глава германской военной миссии с сожалением добавляет, что «он не получал никакого официального уведомления об этих мерах», несмотря на пункты контракта военной миссии, регламентирующие, что «должны были проводиться консультации по назначению старшего командного состава»; он пишет, что ему никогда не разрешали вмешиваться в эту сферу[892]. На это была веская причина: все без исключения вновь назначенные офицеры состояли в партии «Единение и прогресс». Кроме того, фон Сандерс писал, что «позднее часто сталкивался с подтверждением того, что жаловаться на офицера, состоящего в Комитете, — это пустая трата времени», добавляя, что он «никогда не мог определить, сколько членов было в партии или кем они были, помимо основных лидеров, которых все знали»[893]. Иными словами, на этот раз Комитет иттихадистов принял решительный шаг в своем стремлении подчинить государственные организации партии. Со времен основания Османской империи гражданские лица никогда не находились под тотальным контролем армии, даже несмотря на то, что в январе 1914 г. армия не имела полного инструментария власти в своих руках[894]. С приходом Энвера к руководству вооруженными силами юнионистская идеология распространилась на турецкую армию и стала доминирующей на несколько десятилетий.
Согласно Турфану, для Энвера и его сторонников «реформирование вооруженных сил равнялось реформированию государства»[895]. 7 января 1914 г. Энвер выпустил декрет о роспуске Совета по военным вопросам[896], что также послужило цели комитета партии «Единение и прогресс», которая заключалась в ликвидации всех альтернативных властей и риска вмешательства в его политику. С этого момента, но, без сомнения, в преувеличенной формулировке историка, «судьба Османского государства находилась под контролем Комитета «Единение и прогресс», Комитет «Единение и прогресс» находился под контролем Центрального комитета, Центральный комитет контролировался Триумвиратом [по-турецки «üçler»; то есть Энвер, Талаат и Джемаль], а Триумвират находился под сильным влиянием военного министра Энвера-паши»[897].
Судя по всему, стратегия партии «Единение и прогресс» заключалась в создан; себе образа надежного партнера и первоклассного, надежного союзника для германских милитаристов. В своих военных мемуарах глава германской военной миссии, который также являлся генералом-инспектором армии Османской империи, подчеркивает, что турки систематически стремились скрыть от него плачевное состояние турецких войск путем систематической предварительной подготовки к его инспекционным визитам. Дабы пустить пыль в глаза, персонал Энвера передавал снаряжение одной части в другую, чтобы скрыть дефицит Турки также «прятали больных, немощных и даже недостаточно образованных солдат, чтобы немецкий генерал не увидел ничего шокирующего или неприятного. «Во многих частях, — продолжает фон Сандерс, — люди были заражены паразитами, которые их нещадно кусали. Ни в одной казарме не было ванн… Невозможно представить себе такие примитивные кухни». И даже снаряжение, отправленное немцами, иногда оставалось нераспакованным и не использовалось в течение пяти лет. Кроме того, многие здания, принадлежащие службе корпуса армии, «изнутри представляли собой максимальную степень запустения с грудами мусора в каждом углу»[898]. Неряшливость и распущенность составляли явное препятствие для этой армии, которую ее лидеры-младотурки надеялись превратить в инструмент завоевания и вернуть то, что потеряла империя. В связи с этим фон Сандерс пишет следующее: «Больше, чем деньги, армии было необходимо чувство порядка, чистота и значимость работы. В те дни турки не любили, когда немецкий офицер говорил им, что надо работать, предпочитая находить всевозможные оправдания и предлоги для продолжения созерцательной жизни»[899].
888
АМАЕ, Turquie, Politique intérieure, n. s., vol. 9, fº 252. Телеграмма французского временного поверенного в делах Боппа С. Пишону, 3 января 1914 г.
889
894
897
Ibidem;
899
Ibid. Pp. 20–21. Автор также отмечает, что «ситуация была ужасной и в большинстве военных госпиталей. Антисанитария и всевозможные неприятные запахи не позволяли оставаться в переполненных палатах», не говоря уже о том, что «образование, которое получали турецкие военные врачи… разительно отличалось от немецкого]».