Все эти вопросы, разочарования и травмы образуют османское наследие, которое младотурки скорее отвергали, чем принимали. Как это ни парадоксально, колониальная империя и ее колониальный характер, смягченный исламской социальной базой, оказались противостоящей другому виду империализма — современному.
Хотя центральные элементы этого наследия можно проследить до царствования Абдул-Гамида, некоторые из его особенностей также можно отнести к самим младотуркам, особенно к их элитарной концепции общества и социальному консерватизму. Для юнионистов никогда не возникало вопроса об организации народной революции или воспитания неграмотных масс и предоставления им возможности непосредственно участвовать в процессе принятия решений. Также не было и речи о создании массовой организации; их целью была элитарная, централизованная партия. По их мнению, общество имело смысл только в той степени, в которой оно служит интересам государства[1037]. Социальный дарвинизм был естественным законом, управляющим биологическими процессами, а также узаконенным социальным неравенством или, если угодно, презрением младотурок обществом. Поскольку лишь представители элиты, которых младотурки считали «социальными врачами» нации, были единственными, кто был способен просветить «массы»[1038], при условии, конечно, что массы согласны подчиняться ей беспрекословно.
Многие, это верно для АРФ, обвиняли обстоятельства в авторитаризме КЕП, который давно воспринимался как конституционное движение. Тем не менее «изучение секретной переписки младотурок и публикаций, а также личных документов ведущих членов их организаций ясно показывает, что они считали себя прежде всего спасителями империи». По этой причине младотурки не связывали себя с положениями конституционного договора. В лучшем случае они использовали его, чтобы приобрести презентабельный имидж. Как отмечает М. Ш. Ханиоглу, «склонность младотурок к авторитарным теориям ни в коем случае не была случайностью»[1039]. Все направления мысли, которые привлекли их внимание: биологический материализм, позитивизм, социальный дарвинизм, элитизм, — заинтересовали их до такой степени, что они хотели узаконить свою концепцию государства и общества в антиподах идее равенства всех граждан, которые они защищали публично. Их социальный дарвинизм был основан на идее «человеческого неравенства», в то время как социологические теории интересовали их лишь постольку, поскольку они позволяли понять массовую психологию и оправдать деятельность элиты, то есть их собственную деятельность. С этой точки зрения их понимание европейских авторов, особенно социологов, можно было бы назвать утилитарным. Они занимались своего рода поисками магических формул, которые они могли бы узаконить как свою собственную практику.
Г. Бозарслан уже выделил важнейший элемент в умственной «вселенной» этой младотурецкой элиты, ее принятие позитивистской концепции законов исторического развития. Это позволило им «принять участие в данной деятельности, но и также продолжать отрицать свою роль в качестве исторических субъектов»[1040]. Другими словами, их позитивизм позволил им действовать, — а считая себя ответственными за свои действия, поскольку они выступали агентами высшей миссии.
Для узкого круга тридцати человек, которые контролировали Иттихад, идея о правах человека была абстракцией, как и лозунг республики. «Свобода, равенство, братство» — эти слова были архаичной «метафизической Фантазией», не имевшей никакой другой цели, кроме как «привести различные османские этнические группы к идее османизма»[1041]. Еще большее значение, чем что-либо, включая общество, имело создание сильного авторитарного государства[1042], всецело контролируемого Комитетом и способного реализовать его цели. Ничто не должно было помешать этим историческим миссиям, особенно оппозиция, как мы могли заметить в обсуждении нападения на Блистательную Порту в январе 1913 г. и убийства военного министра. Если бы это не было непредвиденными обстоятельствами внутренней и зарубежной политики, то диктатура, провозглашенная в январе 1914 г., возникла бы намного раньше.