Таким образом, легко понять, что революция в июле 1908 г. представляла собой не что иное, как раскрепощение османского общества, хотя она и открыла пространно свободы, которого не было в условиях режима Абдул-Гамида. Кроме того, весьма характерно, что эта «революция» удалась только благодаря молодым офицерам. Как М. Ш. Ханиоглу уже авторитетно отмечал, когда д-ра Бехаэддин Шакир и Назим реструктурировали КПЕ в КЕП в период 1905–1907 годов, они оба очень хорошо понимали, — то без армии их проекты никогда не смогли бы осуществиться и что сами они могли навсегда остаться в изгнании. После попытки воздействовать на нескольких высокопоставленных чиновников администрации Гамида им пришлось открыть двери Центрального комитета для кадров вооруженных сил.
Объединение, придуманное этими младотурками в изгнании, формировалось под влиянием теоретических дебатов между Ахмедом Ризой и принцем Сабахеддином, а также под влиянием их частых контактов с армянскими изгнанниками, и таким образом представляло собой неоднородную среду. Более того, «порядок и прогресс», к которому младотурки призывали, потребовали бы для их реализации социальную среду, которая не существовала во времена Османской империи. Таким образом, родилась социологическая странность, состоявшая из «замены офицеров рабочими промышленного класса», с ролью «одного актера», возложенной на армию[1043]. Этот отпечаток Турция несет даже сегодня. Теории Кольмара фон дер Гольца, отца перестройки османской армии, который отводил военным особую роль в доиндустриальном обществе, пользовались большой популярностью у молодых офицеров, окончивших Военную академию Стамбула; они также польстили предубеждениям КЕП, который считал себя полувоенной структурой[1044] и ставил себя выше закона. М. Ш. Ханиоглу отмечает в этой связи, что действительно «в Османской империи военные традиционно играли более значительную роль в формировании политики, чем военные во многих европейских государствах, и возрождение военных как доминирующей силы было относительно легким переходом». Даже «гражданские» члены Центрального комитета иттихадистов были сконцентрированы на милитаристских традициях. А что было бы, если бы не д-ра Бехаэддин Шакир и Назим, эти два выдающихся основателя «реформированного» КЕП, окончившие Военно-медицинскую школу, и если бы они оба не были офицерами? Во всяком случае, в 1914–1916 годах они возглавляли Специальную организацию, которая выполняла «внутренние миссии» и имела довольно простую военизированную структуру, придуманную «спасителями нации»[1045]. Однако военной элиты было недостаточно для сохранения нации. Для этого нужны были люди исключительных способностей, «супермены», о которых Бехаэддин Шакир писал, с разочарованием и гневом, что «единственный турок, имеющий сильное желание стать “сверхчеловеком” [был] сам султан Абдул-Гамид»[1046]. Судя по всему, даже Энвер-паша не нашел признания в его глазах.
Отказ от османской модели и ее языкового и культурного плюрализма, который иттихадисты стремились заменить на «османизм», был еще одним ключевым моментом проекта младотурок. Однако то, что они предложили, в сущности, возможность без альтернатив вернуться к тюркизму, столкнулось с прочно закрепленными группами: арабами, греками или армянами, и представляло недостаток предложения хрупких культурных оснований этим группам. Более того, вместо того, чтобы фактически стремиться включать группы нетурецкой национальности в свою среду, иттихадисты отвергали все формы партикуляризма. Назим не ходил вокруг да около: «Националистические протесты и стремления нас раздражают. На нашей земле должны существовать только одна нация и один язык»[1047]. «Османизм», конечно, был просто декоративным украшением, как это было в дискурсе о равенстве.
Возможно, это привело бы к риску медленного разрушения османского мира, который уступил место национальным государствам, наряду с частыми контактами иттихадистов с албанскими, македонскими и армянскими революционерами, наделенными основательным национальным самосознанием, которые помогли ускорить проект младотурок о создании турецкой нации. Как Г. Бозарслан был вынужден отметить, иттихадисты, поддерживающие этот проект, обнаружили, что, собственно говоря, не существовало турецкой «нации»[1048], живущей на ее исконных землях, а существовала доминирующая мусульманская османская группа, которая никогда не задавалась вопросом о своей идентичности и давно перестала следить за происхождением своих предков из Центральной Азии. Таким образом, построение турецкой нации могло идти только путем оппозиции по отношению к другим группам, у которых, в свою очередь, были особенности, основанные на культуре и родине. Отказ от правил, определяющих жизнь в целом, соединительный элемент, который обеспечил бы сплоченность империи, не могли не привести к столкновению. Превращение мультикультурной империи в национальное государство было невыполнимой задачей и неизбежно источником антагонизма. Существуют все основания полагать, что антагонизм был вызван или, возможно, вскрыт националистической идеологией Иттихада.
1046
1047