На самом деле, в своих поисках отчетливой турецкой нации иттихадисты неоднократно шли против очевидно неразрешимой проблемы многонационального османского наследия. После их прихода к власти иттихадистам не потребовалось много времени, чтобы понять, что отуречить греков и армян было, в сущности, невозможно. Действительно, по крайней мере для некоторых младотурок, «турецкость», вероятно, заменила идею братства между различными группами подданных Османской империи[1055] еще до революции 1908 г. Для того, чтобы повысить цену турецкой модели, надо было преуменьшить и отклонить альтернативы.
Младотурецкий поэт Мехмед Эмин подхватил эту идею в четырех строках, написанных им в 1910 г.:
Турецкость, таким образом, явно была связана с увлекательной западной моделью под названием национализм.
Национализм проявлялся, как отмечает Бозарслан, в «менее требовательных правах меньшинств, которые были немедленно идентифицированы как сепаратизм, и в неуверенном объединении, защищающем старую систему»[1057]. Однако поскольку младотурки хотели приобщить народ к турецкому патриотизму, подразумевающему переход к использованию турецкого языка, они также понимали, что должны были вести борьбу против османского космополитизма, в то время как модернизированный турецкий язык, язык, о котором писал Омер Сейфеддин, «был катастрофическим, несчастным, губительным, нелогичным»[1058]. Еще одна цель этих стремлений к современности и самобытности состояла в повышении статуса турок и повышении цены их славного прошлого. С этой целью необходимо было уничтожить османскую историографическую традицию, в которой Восток характеризуется как варварская родина кровожадных монголов. Другими словами, необходимо было порвать с унаследованной византийской имперской моделью и обратиться за вдохновением к знаменитым двоюродным братьям — монголам, а также татарам России. Заявление писателя Ахмеда Мидхата иллюстрирует это стремление. Мидхат заявил, что именно турецкость, а не ислам, придала «четыремстам палаткам племени Огуз, пришедшим из азиатских степей», стремление, необходимое для создания одной из величайших в мире империй[1059]. В течение нескольких лет напряженная работа, проделанная младотурками, бесспорно, способствовала появлению в османском обществе более приукрашенного образа турок.
Следующий этап в формировании турецкого национализма, построенного как реакция, несомненно, многим обязан Юсуфу Акчура (1876–1935), чистому продукту французской школы политологии. Он проповедовал единство всех турок, где бы они ни проживали, и решительно выступал против идет «османской нации», которую он считал практически невозможной[1060]. Ахмед Агаев/Агаоглу (1869–1939), который, как и Акчура, был татарин, вырос в армянской среде Шуши, «маленького Парижа» Карабахского района. Он также получил высшее образование в Париже и проповедовал турецкий национализм, и требовал его освобождения от давления ислама, или, по крайней мере, преобразования ислама в «национальную религию», то есть подчиненную турецкой нации[1061]. Для Агаоглу универсальное распространение ислама было неприемлемым, поскольку противоречило проекту установления отчетливой турецкой культуры[1062]. Как мы уже отмечали, тем не менее Агаоглу не колебался в отношении предупреждений, что ислам в опасности, призывая к джихаду в январе 1913 г., после катастрофы на Балканах[1063]. Существовали очевидные противоречия в дискурсе все: этих пророков турецкого национализма, которые разрывались между патриотическими чувствами и исламским наследием, как это было в рамках движения младотурок. Среди татар России, которые, как мы уже отмечали, очень рано установили связи с младотурецким движением, Гусейн-заде Али [Туран] и Юсуф Акчура представляли собой яркие тому примеры. Ахмед Агаоглу особенно выделялся, ибо он довольно быстро обеспечил себе место в Центральном комитете иттихадистов. Он был единственным из членов комитета, кто не только имел достаточный опыт, но и принял непосредственное участие в столкновении с армянами на Кавказе в 1905 г. Агаоглу, по-видимому, можно смело отнести к типу турецких националистов, образованному в результате связи с русским империализмом, а также российскими и армянскими революционерами в Баку и Париже. Он вырос в Шуши, в одном из ведущих армянских культурных центров девятнадцатого столетия на Кавказе, в городе, который знаменит замечательной интеллектуальной элитой. Вероятно, именно там он открыл силу, заключавшуюся в культурной сплоченности нации, и, посредством контраста, путь, который его татарским соотечественникам придется пройти, прежде чем стать единой нацией. Цель, по его мнению, состояла в том, чтобы использовать в своих интересах территориальные приобретения османов в целях объединения турок. Тот факт, что он происходил из семьи «дёнме»[1064], туркоязычных евреев Кавказа, которые приняли ислам, возможно, только усилил его решимость работать в этом направлении. Роль, которую он играл в июле 1911 г. в создании «Тюрк Юрду Джемете» («Ассоциация турецкой территории»), наряду с Мехмедом Эмином [Юрдалом] и Акчурой[1065], также показывает, что он был не просто теоретиком и не колебался испачкать руки, в частности в массовых убийствах бакинских армян.
1055
1056
Цит. по: Ibid., II. P. 52. Мехмед Эмин [Юрдакул] (1869–1914), писатель и пантюркский поэт.
1060
1061
1062
1064
Это указано в досье, которое британские власти подготовили в отношении него, когда он находился в заключении на Мальте весной 1919 г.: FO 371 /6500, № 2764.