В общей сложности через «приюты» в Малатье прошли сорок тысяч детей[2551]. Бауернфейнд, в дневнике которого вспышки прозрения перемежаются с провозглашениями веры властям, пишет, что этих детей «матери добровольно передали правительству. Таким образом, это следует рассматривать как акт социальной благотворительности»[2552]. Действительность же была гораздо более жестокой, чем ему хотелось думать. По словам очевидцев, у импровизированных заведений, в которых власти надеялись воспитать «настоящих турок», никогда не было средств для содержания их подопечных, санитарные условия в них были катастрофическими, дети страдали от хронического недоедания.
К тому же многих детей унесла страшная эпидемия. Инфицированных детей и трупы умерших сбрасывали без разбора в общие могилы в Гёз Тепе. На их место немедленно поступали партии вновь прибывших[2553]. По воспоминаниям юноши, мать которого работала в одном из таких домов, на пятьдесят детей приходилась одна «мать», а сам он в течение нескольких недель занимался перевозкой детей в турецкие и курдские села, где раздавал их сельчанам[2554]. В результате этих многократных перераспределений образовалось излишнее количество детей (опять по свидетельству Левона Погосяна), что заставило власти принять более радикальные меры для освобождения мест в приютах. Поэтому по ночам жандармы грузили детей на телеги и везли их на берег Тома Чай, в водах которой топили это «потомство неверных»[2555]. Опираясь на эту информацию, можно рискнуть предположить, что, вероятно, идея отуречивания, намеченный в высших эшелонах партии иттихадистов, столкнулся с суровыми жизненными реалиями, а точнее с безответственностью местных правительственных чиновников, которые вместо того, чтобы тратить выделяемые для этих целей, ограниченные средства на проживание и питание потенциальных «турок», предпочло прибрать их к рукам.
Но власти занимались не только детьми В начале августа девять дней подряд в тюрьме Малатьи вырезали юношей из трудовых батальонов и их старших товарищей. Тела свозили на телегах к Томе и сбрасывали в воду. Расправа проходила со средней скоростью триста жертв за ночь. Чтобы после резни не оставалось следов, пришлось вырыть каналы, отводящие потоки крови от бойни за город. Погосян дает нам поистине дантовское описание этих ночей: когда он зашел во двор префектуры, он увидел сотни молодых тел, плавающих в собственной крови. От трупов исходило ужасное зловоние, воздух был настолько сильно пропитан этим смрадом, что мгновенно обволакивал посетителей[2556].
Армяне Малатьи тоже не сидели сложа руки. Приблизительно 16 июля 1915 г. они сформировали делегацию, чтобы подать прошение лично мутесарифу. Тот, «как говорят, проявил большую доброту и был тронут»» инициативой[2557]. На самом же деле есть основания полагать, что к прошению прилагался денежный «подарок», способный убедить Решид-бея оставить просителей в покое. Чтобы избежать депортации, люди прибегали и к разным другим методам: некоторые женщины находили убежище в домах своих турецких знакомых[2558], пообещав хозяину дома взамен все свое имущество. Но как только началась депортация, практически все турки сдали своих «протеже» властям[2559]. Другие армяне искали спасение в принятии ислама, но по словам Бауернфейнда, власти «не были заинтересованы в обращении армян, им хотелось побыстрее убрать их с дороги»[2560]. В отличие от них греков и «сирийцев» не трогали. Что же касается немцев, Бауернфейнд читает, что они «были в наихудшем положении, потому что могли поплатиться только за то, что являлись досадными свидетелями»[2561].
2554
BNu/Fonds
2555
Ibid., fº 9rº-vº. Бауернфейнд также отмечает, что около восьмисот сирот бродили по городу 29 июля:
2556
BNu/Fonds