После нескольких безрезультатных попыток попасть на встречу к министру внутренних дел патриарх в конце концов обратился к министру юстиции и религиозных конфессий Ибрагиму Пиризаду, который принял его 8 июля 1915 г. Другими словами, власти дали понять, что готовы слушать Завена только как духовного главу. Более того, министр изначально отказался сообщать что-либо о судьбе гражданского населения, хотя и признал факт депортаций, заявив при этом, что они проходили «в наилучших условиях, так как правительство издало соответствующие указы»[3487]. Ответ патриарха, гласивший, что «все эти меры показывают, что правительство не верит своему народу и хочет уничтожить его»[3488], свидетельствует о том, что он имел ясное представление о сложившейся ситуации. По словам Ибрагима Пиризада «все это — действия военных властей которые принимали те меры, которые считали необходимыми… В то время как империя предпринимает огромные усилия для того чтобы выжить, и проливает кровь своих подданных, следует быть осторожным и не идти ей наперекор». Ответом патриарха было указание на то, что армяне также «проливали свою кровь за отечество», в то время как их жен и детей «выслали в пустыню». Он также добавил, что понимает, что военным властям приходится использовать «в военной зоне те средства, которые они считают нужными», однако не понимает, почему они должны использовать их «везде, обрекая тем самым на смерть более миллиона людей». В конце он спросил у министра: «Почему власти наказывают женщин и детей, которые не могут быть обвинены в деятельности против правительства»?[3489] Ответ министра был составлен так, чтобы оправдать решения властей: он отметил, что они не хотели «лишать семьи своих мужчин» и поэтому избрали «коллективное переселение». Такой ответ показывает, как мало доверия могут вызывать выдвигаемые правительством оправдания. Пиризад также напомнил патриарху, что это был вопрос мер, принимаемых военными властями в свете военной необходимости, перед лицом которой они оказались[3490].
Спустя два дня, 10 июля 1915 г., патриарху была дарована аудиенция у великого визиря Саида Халима, с самого начала их разговора патриарх поведал ему все свои страхи. Обещание, данное им своим людям, говорил патриарх, вынуждает его «просить милости у правительства». Он оказался совсем один, продолжал он, и вынужден гадать, почему правительство уготовило людям такую судьбу, «почему они обречены на смерть»[3491]. Ответ Саида Халима был тем более интересен, что он позволял проследить все шаги властей, направленные против армян, начиная с реформ в восточных провинциях. Не отрицая «болезненный характер» ситуации с армянами, великий визирь в то же время подчеркивал, что вина за нее лежит на их собственных плечах, ибо они требовали реформ и «одна часть народа подняла оружие» против империи. Завен Егиаян, конечно, отверг обвинение во «всеобщем восстании», заметив, что «отчеты, направляемые в правительство, искажают факты или намеренно вводят власти в заблуждение». Он прежде всего сожалел о том, что власти наказывают «весь народ», и предположил, что они берут пример с «султана Абдул-Гамида, довольствуясь уничижением всех мужчин»[3492]. Халим отрицал, что правительство поставило перед собой задачу уничтожить все армянское население», но признал, «что в связи с отсутствием транспорта, muhaciret[миграция] оказалась трудноосуществимой». Оставшаяся часть их беседы, описанная в воспоминаниях патриарха, показывает нам прелата, безнадежно пытающегося убедить власти отказаться от идеи депортации армянского населения, проживающего за пределами приграничных регионов. Саид Халим, однако, поведал ему, что «правительство приняло окончательное решение» и, «что бы ни случилось, им придется покинуть родные места». В конце разговора великий визирь спросил патриарха, почему тот не направился к Талаату, давая тем самым понять, что именно Талаат был наделен властью прекратить преследования армян. «Когда я сказал ему, что он бы не принял меня, — писал Завен, — он ответил: всего этого никогда не должно было случиться»[3493].
3492
Там же. С. 121–122. Саид Халим вспоминал: «В прошлом году я сказал господину Гирсу, русскому послу: «Армянский народ относится к нам, и к нашим обязанностям относится поощрение его процветания».