Вполне естественно, что Ричарда гораздо больше занимали отношения с Бретанью и Францией, чем с Шотландией и Испанией.
Весь зимний период 1483-84 гг. английские приватиры патрулировали побережье Бретани и Франции. Это, естественно, сильно нервировало и бретонцев, и французов. Потому что приватиры, естественно, не болтались в море просто так, ради спортивного интереса и питаясь святым духом. Периодически, они высаживались. Периодически, они грабили. То есть, попросту говоря, занимались пиратством. Не то чтобы проблема была новой. В последнюю декаду царствования Генри VI, как пишет Росс, было зарегистрировано 120 пиратских нападений. Эдварду, после 1471 года, удалось прикрутить аппетит у своих пиратов до 4 нападений в год. Впрочем, никто не знает, как это было на самом деле, Росс говорит только о тех случаях, документы о которых он видел.
Ричард, как я уже писала, то ли не имел возможности, то ли интереса в обуздании своих пиратов. И, к слову сказать, ни Бретань, ни Франция агнцами в пиратском деле не были. В результате, в проливе развернулась полномасштабная война между английскими и объединившимися французскими и бретонскими пиратами. В начале 1484 года Ричард приказал йоркширцу Томасу Вентворту создать эскадру кораблей “to resist the king’s enemies of Brittany and France”[29], а в марте аналогичное распоряжение получил лорд Скроп из Болтона. Мэру и олдерменам Лондона был отдан приказ арестовать всю собственность и все корабли бретонских торговцев, находящихся в городе.
В апреле, к Франциску Бретонскому прибыла французская делегация от имени Шарля VIII. Советники короля — епископ Перигё, лорд Торси и лорд Аржантана, сообщили, что его величество настолько возмущён сложившейся ситуацией, что готов защищать достоинство герцогства всеми силами. Если Франциск и был растроган (что вряд ли), он всё же предпочёл конкретику — как именно защищать. Нет, он не спросил, с какой стати. Оказывается, от герцога ожидалось, что он снарядит новую экспедицию в помощь Генри Ричмонду. «Хотят, чтобы я таскал для них каштаны из огня», — мысленно хмыкнул герцог, и был совершенно прав.
Но ему было о чём подумать. С одной стороны, французам он не верил ни на йоту, хотя был у него один совместный проект с Луи Орлеанским, о котором никто из его советников не знал. Проект был скользким и авантюристичным, с минимальными шансами на успех, что этот старый лис понимал прекрасно. Поэтому ссориться окончательно с англичанами ему совершенно не хотелось. С другой стороны, англичане уже поссорились с ним (и не без причины), и «не заметить» тех притеснений, которым они подвергли бретонских торговцев, он просто не мог себе позволить. С третьей стороны, надо было что-то делать с Пьером Ландау, который под крылом слишком вмешивающейся в политику герцогини, кажется, вообразил себя некоронованным герцогом, и стал проводить свою собственную политику, не особенно-то советуясь со своим господином.
Поэтому, Франциск Бретонский выбрал то, что было «с четвёртой стороны» — благо, способ был проверенным и неизменно успешным. Он снова заболел, успешно изображая приступы сенильности. Это ведь очень удобно в политике — тут помню, а тут не помню, и чуть ли не пузыри пускаю, когда от меня ждут каких-то судьбоносных решений здесь и сейчас.
На самом деле, Франциску было всего 50 лет, и умрёт он только через четыре года. Да и то, не умрёт, а погибнет во время каких-то аристократических увеселений, свалившись с лошади. Причём, проведёт четыре последних года своей жизни, активно баламутя в «Безумной войне» (которую называли то Войной Дураков, то Войной Всеобщего Блага — в зависимости от точки зрения). И свою молодую герцогиню он переживёт на пару лет. И Ландау тоже переживёт, с удовлетворением наблюдая, как тот сам накидывает себе петлю на шею.
Наверное, подобная линия поведения не вполне совместима с достоинством средневекового герцога, зато она позволила Франциску умереть герцогом независимого герцогства, и получить при жизни массу удовольствия от своих интриг.
Франция вступает в игру
Бедняга Франциск Бретонский относился к Генри Ричмонду и его последователям без вдохновения. Во-первых, присутствие этого молодого человека в Ванне каким-то странным образом вдохновляло герцогиню вмешиваться в политику герцогства, что, с учётом ограниченности её понимания происходящего, герцога нервировало. Потому что недостаток понимания герцогиня компенсировала избытком энергии. А результатом были траты, которых Франциск с большим удовольствием избежал бы.