И опять англичанам, как всегда, дела не было до того, что о них думали иностранцы. В любом случае, в отличие от французов, война не имела непосредственного влияния на их повседневную жизнь дома. Современный историк написал: «даже невнимательное чтение писем Пастонов может показать, как далеко это было от сознания английского высшего общества пятнадцатого века, как Наполеоновские войны или Индия девятнадцатого века в романах Джейн Остин».[262]
Тем не менее, почти у всех у них имелись соседи, которые служили во Франции, и уж во всяком случае все они восхищались своим королем-героем, наверное, ничуть не меньше, чем их потомки восхищались Нельсоном или Веллингтоном.
Однако у короля было много дел, которые требовали его безотлагательного внимания. Сторонники дофина на реке Уазе грозились перекрыть одно из основных звеньев, связующих Фландрию с Парижем. Жак д'Аркур, лишенный своего достояния нормандский вельможа, через Пикардию устремился в сторону Нормандии. Герцог Бретонский сильно запаздывал с ратификацией договора в Труа и признания Генриха своим верховным [366] правителем. В районе Пиренеев граф Фуа, выпросивший деньги для защиты границ Гиени от сторонников Карла, теперь вместо того, чтобы заняться охраной, увиливал от решительных действий. Император Сигизмунд был слишком поглощен борьбой с реальной угрозой со стороны армии гуситов, лоллардов на славянский лад. Теперь он не мог прислать Генриху на помощь войска, как обещал ранее, и ответил ему вежливым, но окончательным отказом.
Более того, несмотря на блестяще проведенную операцию по взятию Мо, это ровным счетом ничего не меняло. Да, конечно, он имел исключительно хорошие укрепления, сильный гарнизон. Никто не отрицает, что там была одержана существенная моральная победа. Нет сомнений и в том, что благодаря его капитуляции последовали капитуляции целого ряда крепостей дофина. Однако обладание ими не играло решающей роли. Наследник и регент Франции столкнулся с перспективой бесконечной серии подобных осад в будущем, что могло растянуться на всю его жизнь, если он не остановится в желании усмирить своих упрямых и враждебно настроенных новых подданных.
Добиться повиновения было невозможно. Удивительно, что до сих пор некоторые современные английские историки считают, что Ланкастерская Франция могла бы стать долговременным явлением, если бы Генрих пожил подольше. Все же почти 150 лет назад Пьер-Адольф-Шеруэль, один из представителей так часто хулимой «патриотической» школы французских историков, опубликовал историю Руана времен английской оккупации. В ней было помещено следующее письмо: «Из шумных и жалостливых протестов мы узнали о том, что внутри герцогства Нормандского многие из [357] тех, кто именует себя нашими чиновниками, бальи, капитанами и т. п. творили и творят большие правонарушения, идут на крайности и оскорбления. Они поступают так, пользуясь своим положением в ущерб общественному благосостоянию, а именно: врываются в церкви, похищают церковное добро; хватают и насилуют женщин, замужних и незамужних, жестоко избивают бедняков, уводят их лошадей и рабочую скотину, забирают посевное зерно; занимают дома священников, знати и других людей без их на то согласия, требуют большие выкупы деньгами и товарами у городских ворот, для охраны которых поставлены; вымогают взятки в виде продуктов у городов и приходов с законопослушных граждан; заставляют мужчин чаще, чем они обязаны, нести охранную повинность городов и крепостей, а в случае отказа вынуждают их платить огромные суммы; хватают наших бедных подданных, избивают их, расправляются с ними без суда и следствия, заключают их под стражу в тюрьмах или их собственных домах, обирают их, лишая собственности, или хватают все без уплаты денег, или устанавливают свою цену. Более того, говорят, что бальи и капитаны не содержат свои гарнизоны, как следовало бы, что бальи, которые зачастую бывают одновременно и капитанами [опорных] пунктов в своих округах, передоверяют свою канцелярскую работу, печати и лейтенантские звания другим, недостойным людям, распоряжаются провизией и другими товарами по собственному усмотрению и для собственного удовлетворения по произвольным ценам».[263]
Это письмо не является подделкой Шеруэля. Оно было написано Джоном, герцогом Бедфордом, новым «регентом Франции» 21 января 1423 года, спустя каких-нибудь пять месяцев после смерти брата. Пусть [358] армии дофина или бургундцев тоже грабили, они хоть изъяснялись на том же языке. Жители Ланкастерской Франции хотели, чтобы англичане убрались домой.
Орудие Генриха, его войска, стали непреодолимым барьером между ним и его новыми «подданными». С самого начала его режим был обречен и в этом повинна была армия. Он понимал, что отношения с побежденным населением должны быть улучшены. И даже большинство наиболее «патриотично настроенных» французских историков девятнадцатого века признавали, что его попытки не были такими уж невероятными. Но все оказалось напрасным. И если выражение «обескровить» когда-либо имело дословное значение, то как нельзя точнее могло бы охарактеризовать тогдашнее состояние покоренных провинций Франции, стонавших под игом английских гарнизонов, как указывает Мак-Ферлейн.[264]