Генрих отправился в Косн, но вскоре ему пришлось сменить коня на носилки. Достигнув Корбея, расположенного всего в пятидесяти милях от Парижа, он слег в постель и передал командование Бедфорду. В Корбее он был вынужден провести две недели. Узнав, что [362] сторонники дофина поспешно отступили от Косна, он решил вернуться в Париж. Несмотря на то, что чувствовал себя гораздо лучше, Генрих учел совет своего лекаря и отправился на барке вниз по Сене. В Шарантоне он высадился на берег и пересел на коня, но потерял сознание. Его снова перенесли на барку и отправили в замок Буа-де-Венсен, куда он прибыл 10 августа.
К этому времени король, должно быть, уже понял, что умирает. Его окружали самые надежные люди: брат Джон, герцог Бедфорд, дядя Томас, герцог Эксетер, самый близкий его лейтенант Ричард Бошамп, граф Уорвик, его знаменосец сэр Льис Робсарт и его духовник, которому он исповедовался на протяжении последних полутора лет, брат Томас Неттер. Из его ближайших соратников отсутствовал только Солсбери, не дававший покоя французам.
Самым странным, однако, было отсутствие королевы Екатерины. Тем более, что она находилась в непосредственной близости от Венсена, в Париже, всего в трех милях от мужа. Когда в эпоху средневековья умирал король, то обычай требовал присутствия его жены подле мужа. Отсутствие ее нельзя было объяснить тем, что она не могла оставить ребенка, ибо она уже поступала так, когда оставляла наследника в Англии. Если бы муж призвал ее, то она была бы рядом с ним. По всей видимости, он этого не сделал. Поэтому напрашивается вывод, что его чувства к ней не были столь романтичными, как изобразил Шекспир. И он на самом деле не считал, что губы ее обладали «колдовством». По всей вероятности, к Генриху можно было бы отнести ироничное замечание Наполеона, сделанное относительно своего династического брака: «Я венчаюсь с лоном». [363]
«Я призываю вас продолжить эти войны до тех пор, пока не добьетесь мира», — сказал он собравшимся у его постели. Затем он продолжил в хорошо всем знакомом тоне, что его вторжение во Францию было справедливым. «Это не было властолюбивым стремлением повелевать, не было пустым тщеславием и никакие иные причины не подвигнули меня на эти войны, кроме удовлетворения моего права, в результате я смогу добиться мира и своих собственных прав». Человек, лишивший права наследования наследников Ричарда II и Карла VI, добавил: «До того, как войны были начаты, святейшие люди величайшего ума заверили меня в том, что я должен и могу начать войны, не опасаясь за свою душу». Тем не менее, он попросил прощения у своей мачехи, Жанны Наваррской за плохое обращение с ней, а также у детей лорда Скроупа за то, что незаконно конфисковал причитавшиеся им земли.
Он со свойственной ему скрупулезностью дал указания относительно управления двумя королевствами. Лордом-протектором Англии предстояло стать герцогу Глостеру, но только при полном подчинении герцогу Бедфорду, который должен был стать главным официальным опекуном будущего Генриха VI, другими его опекунами назначались епископ Бофор, герцог Эксетер и граф Уорвик. Бедфорд, кому также предстояло взять на себя управление Нормандией, должен был предложить герцогу Бургундскому стать регентом Франции, чтобы более тесным образом связать его с укреплением династии Ланкастеров на земле, на которой царствовали его предки. В случае отказа Филиппа, стать регентом предстояло самому Бедфорду, но в любом случае он должен был сохранить союз с Бургундией. Если ситуации суждено было измениться не в пользу [364] англичан, в задачу Бедфорда входило бы сконцентрировать все усилия на спасении Нормандии. Никто из вельможных пленников в Англии освобождению не подлежал, особенно это касалось герцога Орлеанского, дабы воспрепятствовать организации оппозиции против английского завоевания.
Самый последний из французских исследователей Столетней войны, Жан Февьер, комментируя распоряжения Генриха, отданные Бедфорду относительно спасения Нормандии, считает, что тем самым тот признавался в праве дофина унаследовать французский престол.[270] Безусловно, странно было слышать подобный совет из уст того, кто всегда заявлял, что сам Бог поддерживал его притязания на трон Франции. Но, возможно, это было сделано им вследствие потери самообладания, обусловленной физической слабостью.
Согласно рыцарской легенде, рассказанной Шастеллену М. де ла Тремойлем, к ложу короля неожиданно подошел отшельник Жан Гентский. Генриха при виде святого старца обуяла радость. И он спросил у того, суждено ли ему подняться. «Сир, — ответил пустынник, — вы подошли к концу своего жизненного пути». Тогда Генрих спросил, будет ли править Францией вместо него его сын. «Никогда, никогда не будет он править и не рассчитывайте на это», — прозвучало в ответ.[271] Какой бы фантастичной не показалась эта история, тем не менее, она свидетельствует, что умирающий король начал терять уверенность в будущем Ланкастерской Франции.
270
Favier, op. cit., p. 455. «Будучи в конечном счете реалистом, Генрих V подспудно признавал законность притязаний Карла VII».