В декабре король начал осаду Фалеза, родного города и любимой крепости своего предшественника — Вильгельма Завоевателя. Расположенная на огромном утесе над городом, цитадель была совершенно неприступной. Командовал ее гарнизоном один из самых выдающихся и достойных солдат — сир Оливье де Мони, знаменосец королевского знамени Карла VI и хранитель орифламмы — боевого знамени Франции. Вскоре установилась жесткая, морозная погода. «Страшно холодный ветер печалил как людей, так и животных», — повествует «Первая жизнь». Но король распорядился, чтобы из бревен и дерна построили хижины, поскольку палатки от холода [196] не спасали. Он окружил их траншеями и частоколом, «когда сооружения были готовы, они были ничуть не хуже того города, что скрывался за стенами». Как и при Кане, его артиллерия денно и нощно вела беспрестанный огонь, в результате которого были разрушены дома, церкви и башня с городскими часами. Рождество король встретил в импровизированном городке, содрогавшимся под ураганными ветрами. «Интересно, что жестокая зима оказалась одинаково тяжким испытанием для обеих сторон, поскольку вся вода в долине замерзла, застыв настолько, что казалась хрусталем или, скорее, другим твердым минералом, чем водой».[122] Применяя ядра, имевшие в диаметре 2 фута, Генрих 2 января, на восьмой день Рождества, наконец, пробил в стене брешь, в результате чего город сдался.
Но и в этих условиях цитадель Фалеза на высокой скале для пушек Генриха оставалась недосягаемой. Подкопать под скалу, на которой она высилась, оказалось невозможно. Тогда он пошел другим путем, пустив в дело покрытые мокрой кожей мобильные укрытия, установив их у подножия крепостного вала со стороны города. Под их защитой к работе приступил отряд механиков. Качество осадной техники, привезенной Генрихом из Англии, еще раз подтвердило свою ценность. Находившиеся в укрытии механики с помощью ваг (аншпугов) сумели разрушить каменную кладку. 16 февраля 1418 года цитадель сдалась. Среди пленников оказался валлиец Эдуард Груффид, не простивший, как видно, англичанам, что они сделали в Уэльсе. Генрих велел повесить его, затем выпотрошить и четвертовать. Его останки были прибиты к воротам Кана, Лизьё, Вернейля и Алансона. Английский король сумел взять одну из наиболее сильных крепостей Франции, своего [197] рода Верден тех дней. Моральному духу нормандцев был нанесен действительно сокрушительный удар. Началась повсеместная сдача городов и замков на милость английских завоевателей. И дело было не только в том ужасе, который внушала воинская доблесть английского короля, как объясняет Пьер де Фенен, дворянин и близкий человек Карла VI, нормандцы «из-за существовавшей тогда распри между феодалами Франции не видели ни малейшей надежды на избавление».
Монах из Сен-Дени пишет, что его перо не в силах передать, какое негодование среди французов вызывало «хвастовство» Генриха. Когда к Карлу VI временно вернулась ясность рассудка, он, «размышляя над причиной такой заносчивости врага, которая превосходила ту неукротимую ненависть, что расколола [французское] воинство, почувствовал себя болезненно уязвленным». Он сообщает нам, что многие хорошо укрепленные замки в Нормандии сдавались английскому королю «не в ответ на проявление одной силы, а прислушавшись к его посулам. Поскольку своим словом принца он гарантировал всем, кто сдастся, освобождение от налогов, свободу выбора занятия сельским хозяйством или торговлей, а также восстановление всех привилегий, которыми они пользовались во времена Людовика Святого, покойного короля Франции, при одном условии, что они станут носить на плечах красный крест Святого Георгия. В то же время он злоупотреблял правом королей наказывать непослушных. Каждый, кто отвергал его призывы [сдаться] и кто попадался ему с оружием в руках, предварительно замеченный в грабежах и мародерстве, осуждался на смерть как виновный в оскорблении его величества. Если же среди виновных встречались слишком юные правопреступники, не способные еще носить [198] оружие, или слишком старые, их подвергали жестоким пыткам, после чего отправляли в изгнание. Даже матерям с детьми приходилось покидать родимый дом, исключение составляли только те женщины, кто соглашался сочетаться браком с англичанами».[123]