Не следует забывать, что завоевания Генриха в северо-западной Франции включали и часть земель Мена. Использовав в качестве плацдарма Алансон, его войска [238] заняли участок территории, простиравшийся в южном направлении до Бомон-ле-Виконт и даже чуть дальше, откуда совершали постоянные набеги в направлении Анжера. Эти южные завоевания были очень нестабильными, фортификационные сооружения постоянно переходили из рук в руки. В 1417 году английские войска совершили набег на огромный замок Лассе (между Майенном и Алансоном) и существенно разрушили его; в 1422 году стороники дофина в ответ на непрекращавшиеся набеги довели разрушение до предела, чтобы не дать англичанам возможности использовать его в качестве своей военной базы. Они обнесли стеной небольшой городок Сен-Сюзанн, раскинувшийся южнее, притулившийся у подножия мрачного замка двенадцатого века, возвышавшегося на высокой скале, создав тем самым нечто похожее на укрепленный гасконский пограничный город. Угроза вторжения англичан изменила весь пейзаж северо-западной Франции, деревни, монастыри и церкви которой превращались в крепости. Король также воодушевлял своих капитанов на проведение рейдов в глубь вражеской территории, лежавшей за пределами неточно определенной границы. Понять, к чему это привело, можно, взглянув на часто цитируемую записку, адресованную королевскому совету одним из младших командиров, ветераном Азенкурской кампании, ставшим впоследствии одним из самых знаменитых солдат Столетней войны — сэром Джоном Фастольфом. Несмотря на то, что она была написана почти тридцать лет спустя после смерти Генриха, тем не менее в ней довольно обстоятельно и точно изложено, какие операции довольно часто проводились его воинами. По мнению Фастольфа, наиболее эффективными против французов были небольшие [239] отряды в 750 копьеносцев, совершавшие рейды в глубь их территории с июня по ноябрь, «сжигая и уничтожая все, что попадалось на их пути: дома, зерно, виноградники и деревья, на которых произрастали съедобные для человека плоды», а поголовье скота, «которое нельзя было угнать... истреблялось». О цели этих операций сэр Джон говорит без обиняков — довести противника до крайнего голода. Несомненно, что он всего лишь повторял Вегеция, но вряд ли это могло служить каким-либо утешением крестьянам, которые попадались на их пути и которым удалось спастись бегством.[153]
Из отчетов главного казначея Нормандии Уильяма Элингтона известно, что много денег расходовалось на осуществление шпионажа. У капитана Кале были свои шпионы, предшественники шестого отдела военной разведки, которые предупреждали его о любых опасностях, угрожавших изолированному городу. Генрих также использовал их для того, чтобы выведывать цели французов и раскрывать дислокацию их войск в Пикардии. Совершенно очевидно, что таким образом шпионы служили капитанам и в других гарнизонах. Они следили за передвижением вражеских войск на границе, а внутри страны для раскрытия заговоров. Нам также известно о существовании одной английской пары, мистера и миссис Пикетов, которым в 1420 году пришлось спешно покинуть Анжер и переправиться в Ла-Рошель, поскольку дофин прислал солдат, чтобы арестовать их за то, что они собирали информацию для сэра Жана Асхетона, бальи Котантена.
Герцог Жан был глубоко встревожен провалом июньских переговоров в Мелене и неподкупностью английского короля. Но, вероятно, еще в большей степени он страшился самого короля. Не будучи идеалистом, герцог [240] хорошо понимал, что Францию может спасти только военный союз бургундцев с арманьяками или хотя бы между бургундцами и дофинистами; если бы он смог подчинить себе слабого и бесцветного молодого наследника трона, то сумел бы избавить его от сильного влияния его друзей-арманьяков. Договор между герцогом и дофином был подписан 11 июля 1419 года в Пуиль-ле-Фор. В нем говорилось, что оба они будут противостоять «проклятой агрессии англичан, наших исконных врагов», которые подвергают почти все в королевстве Франции «самой жестокой тирании, стремясь полностью уничтожить его». Парижане обезумели от радости и танцевали на улицах Парижа, где накрыли столы, чтобы отметить этот праздник. Их радость была оправданной, новый альянс стал последней надеждой Франции.