Реакция Генриха была предсказуемой. Громко и цинично оплакал он смерть «славного и верного рыцаря и достойного господина» (описание в стиле слегка черного юмора), хотя, судя по записям, оставленным в более или менее современных ему хрониках, было совершенно ясно, что он хорошо понимал, что теперь-то мог получить почти все, что пожелает. Из записей Ворена явствует, что он поклялся заполучить принцессу Екатерину даже в том случае, если все французы до одного ответят ему отказом. Десять дней спустя после убийства, он получил письмо от королевы Изабеллы, в котором она призывала его отомстить за герцога Жана. Одновременно она просила герцога Филиппа защитить ее от собственного сына. Она знала, чего Генрих хочет, была готова пойти ему навстречу. Переговоры между англичанами и бургундцами начались в Манте в конце октября. Посланникам герцога Генрих сказал, что, если их хозяин попытается захватить французскую корону, то он будет драться с ним не на жизнь, а насмерть. Он собирался жениться на Екатерине и унаследовать от короля Карла корону, которому он оставлял ее до конца его дней, а королеве Изабелле ее поместья. Таковы были условия договора в Труа, которому в апреле 1420 года суждено было быть подписанным и который фактически делал его «наследником и регентом Франции». [244]
Тем временем в Манте, согласно Тито Ливио, король «не позволял себе ни отдыха, ни праздности, но с замечательным упорством и прилежанием трудился, не покладая рук. Не проходило и дня, чтобы он не наведался в какой-нибудь городишко, крепость или замок. Он доставлял им все, в чем они нуждались. Все места он укрепил достаточным количеством живой силы для удержания обороны, обеспечил их продовольствием, отремонтировал их крепости, башни и стены. Он вычистил их рвы».[155] Он не мог оставить Лондон в неведении о происходящем и 5 августа 1419 года, скрепленное его печатью, ушло письмо, адресованное мэру и олдерменам, в котором говорилось, что враг не собирается идти на мировую, поэтому ему придется продолжить войну.
На новой встрече бургундцев в Аррасе герцог Филипп был предупрежден, если он вступит в союз с англичанами, то возникнет опасность, что Генрих не только изгонит из Франции короля и королеву, но также многих знатных французов, заменив их своими английскими лордами, рыцарями и священниками. Несомненно, это предупреждение отражает те впечатления, которые произвели известия о происходящем в Нормандии. С другой стороны, большинство из подданных Филиппа верили в вину дофина и желали, чтобы герцог отомстил за смерть отца. Филипп тоже был из рода Валуа, он был правнуком короля Иоанна II, который при Пуатье потерпел поражение. Можно задать справедливый вопрос: почему он сам не стал претендовать на престол Франции, вместо того, чтобы позволить англичанам взять его. Но Филипп не мог одновременно сражаться с арманьяками и англичанами. Тем более, что за последними утвердилась слава практически [245] непобедимых. Заключив с Генрихом союз, он удваивал свою территорию и преграждал путь к трону ненавистной группировке, члены которой так вероломно расправились с его отцом.
Власть короля над значительными по площади областями Франции в результате его союза с Бургундией и вражды бургундцев с арманьяками должна была стать крепче. Каждый француз, который недолюбливал англичан, но боялся арманьяков, был вынужден поддерживать его. Особенно это касалось самой столицы, где в памяти парижан еще свежи были воспоминания о кровавых бойнях последних лет и у которых были веские причины опасаться возвращения дофина, поддерживаемого арманьяками, которые, в свою очередь, непременно воспользуются возможностью, чтобы свести старые счеты, пролив как можно больше крови. Наш Горожанин из Парижа с содроганием вспоминает, как в городе витали слухи о жестокостях арманьяков. С величайшим ужасом вопринималось каждое известие о том, что отряды дофина появились в окрестностях Парижа.
Генрих в своем настоятельном желании видеть трон Франции как нечто, принадлежащее ему по праву наследования, был упрямо последовательным. Все же, руководствуясь опытом уэльских кампаний и той безумной радостью, что вызвали в английских подданных его победы, он ни на минуту не забывал о силе национализма. Иногда, разговаривая с французами, он часто вставлял «по-нашему» и «по-вашему». Но, с другой стороны, в чем он на века опередил свою эпоху, так это в том, что спор за французский престол он представил как борьбу двух личностей. Ни один из современных политиков, боровшихся за лидерство в своей партии или президентский пост, не мог бы разрекламировать [246] себя с большей обстоятельностью. Он предлагал себя как опытного, проверенного руководителя, превосходного солдата и талантливого администратора, способного обеспечить разумное правление, безупречно справедливое правосудие и, самое главное, мир. В то же время он, противопоставляя облик своего соперника, рисовал его как недоразвитого недоумка, убийцу, от которого отреклись даже собственные родители, проклятого законами своей страны, послушное орудие в руках порочных и мстительных хозяев.