Предположение Генриха о том, что он является законным правителем Нормандии, лежало в основе его требований лояльности и подразумеваемого признания со стороны всех сословий герцогства. С самого начала второй экспедиции в 1417 году эта политика получила по крайней мере некоторый отклик. К 21 сентября 483 нормандских прихода уже подчинились ему в обмен на обещание королевской защиты,[642] людей заверили, что их законные права будут соблюдены и не произойдет никаких серьезных изменений, если они подчинятся и вернутся в свои дома. Эти заверения свидетельствовали о важном событии: население по крайней мере части Нормандии уже бежало, со всеми вытекающими социальными и экономическими потрясениями, которые это должно было принести для преимущественно сельского общества в последние недели лета. Генрих сам был отчасти виноват в этом; когда в сентябре 1417 года был взят Кан, город был разграблен, и значительная часть населения покинула его[643]. Тем не менее, поначалу Генрих не предпринимал никаких реальных усилий, чтобы отговорить или предотвратить отъезд людей. Возможно, на этом раннем этапе он еще не осознавал масштабов бегства и дезорганизации населения. Более вероятно, что он чувствовал, что сможет править более эффективно, если позволит тем, кто выступал против него эмигрировать.
Что привело к столь значительной эмиграции из герцогства? Вероятно, главным мотивом был страх. К 1417 году, когда позади остались осада и взятие Арфлера, а также победа при Азенкуре, английский король и его армия должны были внушать немалый ужас жителям Нормандии. Армия Генриха (и та ее часть, которая была оставлена в гарнизонах городов и замков, когда они пали под ударами англичан) была лишь последней в ряду армий, оставивших свой след в Нормандии за последние семь десятилетий или около того. Вряд ли стоит удивляться тому, что люди боялись англичан.
Вторым фактором, способствовавшим эмиграции, была верность короне Франции и растущее чувство патриотизма. Поскольку эта тема столь эмоциональна, обсуждать ее сложно; даже сегодня она может привести к острым, но, как правило, довольно бесполезным словесным баталиям. Бесспорно то, что при всем своем праве считаться герцогом Нормандии, Генрих V был иностранным королем, который говорил на иностранном языке и использовал иностранных солдат, чтобы заставить нормандцев подчиниться своей власти. В 1417 году и в последующие годы власть французской короны показала себя слабой, колеблющейся и неспособной защитить своих подданных, как показало поражение при Азенкуре и неспособность оказать поддержку осажденному Руану. Однако она все еще могла взывать к преданности своего народа, и для многих был только один способ выразить эту преданность — бегство, даже если это означало пожертвовать землями, домами, коммерческими интересами или церковными бенефициями.
Несмотря на соблазн помилования и возвращения к владению имуществом и безопасности королевского мира, многие уехавшие предпочли не возвращаться[644]. Причины их поступка были разными. Некоторые бежали, чтобы заработать на жизнь и предпочитали место, где они поселились; другие предпочли бежать, чтобы избежать долгов, которые они имели[645]. Для многих отсутствие безопасности и, в некотором смысле, вытекающее из этого, неопределенное экономическое будущее, должно быть, действовали как решающие факторы. Многие представители дворянства, служившие французской короне в герцогстве, остались верны ей и уехали; другие, по необходимости заботясь о благополучии своих земель, предпочли остаться под английским правлением. Значительная часть высшего духовенства приняла Генриха, который одарил многих из них благодеяниями через свое покровительство; на уровне приходов духовенство также, похоже, было в значительной степени готово принять новый порядок вещей. Трудно создать какую-либо удовлетворительную модель, будь то социальный ранг или географическое происхождение, которая помогла бы нам определить, кто уехал (временно или навсегда), а кто остался. Английское вторжение, безусловно, раскололо общество, и, таким образом, оно раскололо и семьи. Последствия этого будут видны через поколение.