Но что удивляться, если Гомер из-за частых у нас случаев нечестности при заключении договоров назвал «справедливейшими» и «дивными мужами» тех, кто меньше всего в жизни занимается сделками и добыванием денег, но сообща владеют всем, кроме меча и чаши для питья,[995] и в особенности на Платонов манер имеют общих жен и детей.[996] Эсхил также явно согласен с Гомером, говоря о скифах:
И это мнение еще и теперь господствует среди греков. Ведь мы считаем скифов самыми прямодушными, меньше всего способными на коварство, а также гораздо более бережливыми и более независимыми, чем мы. Вообще говоря, принятый у нас образ жизни испортил нравы чуть ли не всех народов, внеся в их среду роскошь и любовь к наслаждению, а для удовлетворения этих пороков — гнусные происки и порождающие их бесчисленные проявления алчности. Подобного рода нравственная испорченность в значительной степени затронула также и варварские племена, в особенности «кочевников». Действительно, после знакомства с морем они не только стали хуже в моральном отношении (так, они обратились к морскому разбою и убивали чужестранцев), но соприкосновение со многими племенами привело к тому, что они заимствовали от них роскошь и торгашеские наклонности. Это, правда, способствует мягкости нравов, но все же портит их, так как честность сменяется хитростью, о чем я только что сказал.
8. Однако скифы, жившие задолго до нашего времени и особенно близкие современники Гомера, существовали действительно и считались у греков до некоторой степени такими, как их описывает Гомер. Так, смотри, что говорит Геродот о скифском царе, против которого выступил в поход Дарий, и что этот царь приказал сообщить Дарию.[998] Смотри также, что говорит Хрисипп[999] о боспорских царях династии Левкона. Таким прямодушием, о котором я говорю, исполнены также персидские послания и достопамятные изречения египтян, вавилонян и индийцев. Поэтому Анахарсис, Абарис и некоторые другие люди такого склада пользовались у греков большим уважением, так как они обнаруживали своеобразные черты скромности, простоты и справедливости своего народа. Но зачем говорить только о древних? Александр, сын Филиппа, выступил в поход против фракийцев, живущих за Гемом; он вторгся в страну трибаллов, которая, как он видел, простирается до Истра и до острова Певки на нем, а затем до области за Истром, занятой гетами, и, как говорят, спустился к острову; однако высадиться на острове не мог из-за недостатка судов, так как бежавший туда царь трибаллов Сирм воспротивился высадке. Тогда Александр переправился в страну гетов, захватил их город и затем поспешно вернулся на родину, получив дары от этих племен и от Сирма. По словам Птолемея, сына Лага, в этом походе к Александру присоединились кельты, обитавшие у Адриатического моря, желая заключить с ним дружбу и союз гостеприимства. Царь оказал им дружеский прием и во время пирушки спросил, чего они больше всего боятся, полагая, что те ответят: «его». Но кельты отвечали, что их ничего не страшит, разве только если небо упадет на них; хотя, конечно, дружбу такого человека, как он, они ценят выше всего. Вот доказательства прямодушия варваров: во-первых, Сирм не допустил высадки на остров, но все-таки послал дары и заключил соглашение о дружбе; во-вторых, кельты заявили, что никого не боятся, но тем не менее выше всего ценят дружбу великих людей. Дромихет — царь гетов в эпоху преемников Александра — захватил живым Лисимаха,[1000] который выступил против него походом. Указав затем Лисимаху на бедность свою и своего племени и вместе с тем на их независимость, он посоветовал Лисимаху не воевать с такими племенами, но вступать с ними в дружеские отношения. После этих слов царь устроил пленнику радушный прием и, заключив с ним дружественное соглашение, освободил его. И Платон в своем «Государстве» считает, что тем, кто желает хорошо устроить государство, нужно, насколько возможно, дальше бежать от моря, как от наставника, внушающего дурное, и не жить поблизости от него.[1001]
995
Имеются в виду племена, у которых еще сохранились черты первобытно-коммунистических отношений.
998
Ср.