Стоял июль, бежать можно было только летом, а полковник Бориславский и не думал убираться из Иркутска.
От ожидания и злости Лопатин бы вовсе извелся, если бы не новые друзья. Они сдерживали, ободряли. В особенности Афанасий Прокофьевич Щапов.
Познакомившись, они сразу сблизились – молодой, пылкий Лопатин и надломленный жизнью Щапов, которому шел сорок шестой год.
Лопатин почти ежедневно заходил в бедную квартирку Щаповых на окраине Иркутска.
В сенях его встречала жена Щапова, озабоченная, рано состарившаяся женщина. По ее глазам Лопатин сразу узнавал, в каком состоянии муж. Если глаза смотрели печально, но строго и спокойно, – значит, Щапов сидел за столом и работал. Если полнились болью и тревогой, – Щапов был пьян.
Пьяный, Щапов пил из грязного стакана водку и пел дребезжавшим голосом:
Лопатин присаживался рядом и пил вместе с ним. Пил для того, чтобы Щапов выпил меньше. Горько было видеть, как погибал этот человек.
Афанасий Прокофьевич Щапов был сыном бедного деревенского дьячка Ангинской волости, одного из самых глухих уголков Иркутской губернии. Многое он вынес в детстве и юности, пройдя бурсу и духовную академию. В Казани на его лекции по истории Русского государства ломился весь город – он читал свежо, вдохновенно, начисто порывая с казенными традициями официальной науки. Печатал в журналах блестящие исследования о прошлом своей страны. В них звучал голос юной, сильной России. Той России, которая, клокотала, предчувствуя конец крепостного права. Той России, что заявляла о себе в статьях Чернышевского и Добролюбова.
Когда солдаты расстреляли крестьян села Бездна, не пожелавших принимать грабительскую реформу, Щапов резко и смело выступил против царских сатрапов. Его вызвали в третье отделение. Вместо ответов на допросные пункты он написал свою proffession de foi[16] и закончил ее обращением к Александру Второму.
Он писал резко, на ты, страстно. Не просил для себя ничего – ни освобождения, ни пощады. Жаждал одного: чтобы его откровенное слово открыло царю глаза на истинное положение народа и указало верный путь в государственных делах.
Записка, разумеется, осталась без ответа. Но неожиданно для всех, и прежде всего для самого Щапова, его освободили.
Некоторое время он свободно жил в Петербурге и даже занимался в архивах: разыскивал бесценные для историка летописи, рукописи, документы.
Однако жандармы вскоре спохватились. По выражению их шефа, историк продолжал «вращаться в дурном обществе» (то есть в редакции журнала «Современник»). Его возмутительное обращение к царю могло послужить дурным примером для других. Почему должен заслуживать снисхождения сын дьячка? Они все – все эти социалисты и революционеры, эти Добролюбовы и Чернышевские – дети дьячков, лекарей и крестьян. С ними надо строже. И проще!
Жандармы поспешили исправить свою оплошность: Щапова схватили и сослали в Иркутск.
– Я погибаю здесь! – со слезами на глазах жаловался он Лопатину. – В здешней библиотеке нет даже «Истории» Карамзина! О летописях, о древних книгах и говорить нечего! Я живу старыми выписками. Смешно.
Расплескивая, Щапов наливал водку и залпом пил.
– Я посылаю статьи в Петербург. Печатают из десяти одну. Платят гроши. Я живу впроголодь. Вы видели, в чем жена ходит? Я задолжал во все окрестные лавчонки. Еще год такой жизни – и у меня, наверное, ослабнет разум.
Внезапно оживлялся и, торопливо расшвыривая бумаги в ящике стола, доставал оттуда синий потертый конверт.
– Вот, – выкрикивал он, – вот что писал мне десять лет назад Герцен: «Ваш свежий голос, чистый и могучий, теперь почти единственный, отрадно раздается среди разбитых и хриплых голосов современных русских писателей и глубоко западает в душу». А теперь? – дрожащими руками заталкивал письмо обратно в конверт. – Мне сдавили горло. Я могу только хрипеть. Профессор без студентов! Без кафедры! Мне запретили давать даже частные уроки. Смешно.
Он ронял кудрявую, наполовину седую голову на стол. Худое тело сотрясалось от рыданий.
Лопатин понимал: только на свободе, вырвавшись из ссылки, Щапов перестанет глушить свое отчаяние вином и сможет снова по-настоящему работать.
– Бегите! – предлагал он. – Я вам устрою побег!
– Нет, – качал головой Щапов. – Я не могу. Я боюсь, что буду не в силах жить вне России. Я слишком привязан к ней. Притом даже здесь я хоть что-нибудь да делаю, хотя на что-нибудь да полезен. А что я буду делать за границей? Вы – другое дело.