Вторая существенная особенность этого эллинистического и римского обращения взгляда, которая противопоставит его будущей христианской metanoia, заключается в том, что смотреть надо на самого себя. Нужно каким-то образом поставить себя перед собой, посмотреть на себя, удержать себя в поле зрения. И отсюда целый ряд таких выражений, как blepe se («посмотри на себя» — вы встретите его у Марка Аврелия[24]) или observa te (наблюдай за собой),[25] se respicere (смотреть на себя, обратить свой взор на себя),[26] обрати внимание на себя *prosckhein ton noun heauto)[27] и т. д. Надо, стало быть, не упускать себя из виду.
И наконец, в-третьих, нужно двигаться по направлению к себе, как идут к какой-нибудь цели. И тогда это уже не просто обращение взгляда, все мое существо приходит в движение, направляющее меня ко мне как к единственной цели. Двигаться по направлению к себе — это, тем самым, возвращаться к себе, как возвращаются в гавань или отвоевывают у врага город и охраняющую его крепость. И вот вам еще целый ряд метафор на тему себя-крепости,[28] спасительной гавани, где наконец-то обретаешь убежище,[29] которые хорошо показывают, что это движение, направляющее меня к себе самому, то самое, которое меня к себе возвращает. Впрочем, тут, в связи с этими образами, часто расплывчатыми, возникает трудность, которая, я думаю, указывает на внутреннее напряжение, присущее этому понятию, этой практике, этой практической схеме обращения, напряжение тем большее, что, как мне кажется, в эллинистическом и римском мышлении так и не было выяснено, не было решено, представляет ли собой «себя» (le soi) что-то такое, к чему возвращаются, потому что оно уже имелось заранее, или это цель, которую надо перед собой поставить и которой можно, в конце концов, достичь, если на тебя снизойдет мудрость. Будет ли «себя» той точкой, куда возвращаются после долгой аскезы и философской практики? Или это непрестанно маячащая перед глазами цель, к которой движутся, движимые, в конечном счете, одним лишь стремлением к мудрости? Я думаю, что здесь, в этой практике себя, перед нами случай фундаментальной нерешенности, фундаментального сомнения.
Так или иначе — и это последняя особенность, о которой я хотел бы сказать по поводу этого понятия обращения, — речь идет о том, чтобы в конечном счете установить с этим «себя», к которому идут или возвращаются, определенные связи, характеризующие уже не само движение обращения, но, по крайней мере, то, к чему пришли, его результат. Эти связи, установившиеся между мной и мной, могут воплощаться в действиях. Например, себя оберегают, защищают, вооружают, обеспечивают всем необходимым.[30] Они могут обретать форму определенного отношения к себе: себя уважают, чтут.[31] И наконец, они могут принимать вид той или иной зависимости, состояния: собой владеют, распоряжаются, находятся «в себе» (юридический аспект[32]).
Бывают также довольны собой, радуются себе или получают от себя удовольствие.[33] Вы видите, что обрашение, как оно здесь определено, — это движение по направлению к «себе», все время удерживаемому в поле зрения, раз и навсегда поставленному перед собой в качестве цели, к которому, в конце концов, приходят или возвращаются. Если обращение (христианская или постхристианская metanoia) случается как разрыв с собой и изменение себя, если, стало быть, можно сказать, что это что-то вроде транссубъективации, то я бы сказал, что то обращение, о котором идет речь в философии первых веков нашей эры, — никакая не транссубъективация. Это не способ расщепления субъекта, не сущностный разрыв. Обращение — это долгий непрерывный процесс, которому, по-моему, гораздо лучше, чем транссубъективация, подошло бы название самосубъективация. Как достичь, поставив себе целью самого себя, адекватного и полного отношения к самому себе? Вот что решается в этом обращении.
[25]
«Разберись в самом себе, со всех сторон осмотри себя и проверь(cxcute te et varie scrutare et observa) […]»(Seneque. Lettres a Lucilius, 1.1,livre II, lettre 16,2, p. 64 (там же, с. 30)); «Так следи, нет ли […] (observatc itaque)» (id., lettre 20,3, p. 82 (там же, с. 37)).
[26]
«Буду теперь все время за собою наблюдать и проверять каждыймой день — дело весьма полезное. Оттого мы и становимся такимискверными, что никто не оглядывается на свою жизнь (nemo vitam su-am respicit)» (Seneque. Lettres a Lucilius, t. HI, livre X, lettre 83,2, p. 110(гам же, с. 170)).
[29]
«Так оставь пошлости, дорогой Павлин, и, раз уж жизнь тебя изрядно помотала, укройся, наконец, в более спокойной гавани» (О краткости жизни, XVIII,! II Seneque. Dialogues, t. II/trad. A.Bourgery. Paris.Lcs Belles Lettres, 1923, p. 74).
[32]
См.: Le Souci dc soi, p. 82–83: ссылка на Сенеку (письма к Луци-лию 32 и 75; О краткости жизни, V,3).
[33]
См.: Le Souci de soi (p. 83–84), где Фуко, ссылаясь на Сенеку, противопоставляет отчуждающую voluptas и подлинную gaudium (илиlaetitia) себя: «[…] я хочу, чтобы радость не разлучалась с тобой, хочу, чтобы она рождалась у тебя дома. И это исполнится, если только онабудет в тебе самом […] стоит тебе раз найти ее источник — и она уже неубудет […] стремись к истинному благу и радуйся лишь тому, что твое(de tuo). Но что есть это „твое"? Ты сам (tc ipso), твоя лучшая часть» (Letlres a Lucilius, 1.1, livre III, lettre 23,3–6, p. 98–99 (Сенека. Нравственные… с. 43)).