Безработица достигла огромных размеров. В феврале 1919 г., только по данным Совета профессиональных союзов, имелось 25 тысяч безработных. В действительности их было, конечно, гораздо больше. Если считать рабочих с семьями, то, вероятно, свыше 70 тысяч человек стояло перед перспективой голодной смерти [106]. Выборочные обследования, которые произвел Совет профсоюзов, показали, что из числа рабочих 42 самых крупных обследованных промышленных предприятий остались без работы 90 процентов [107].
Население Одессы получало четверть фунта хлеба на человека, да и то не ежедневно. Происходили «голодные бунты». В первых числах января 1919 г. на Новом рынке толпа в 300 человек разгромила палатки хлебных торговцев.
Вот два сообщения, опубликованные в местных газетах:
«По Большой Арнаутской улице, дом № 96, кв. 34, постепенно умирает семейство от голода и холода. Отец семейства — фельдшер, безработный, жена и ребенок болеют тифом… Проданы последние подушки, и больше нечего продавать» [108].
«По Большой Арнаутской в доме 96, кв. 17, умирает с голоду и замерзает семейство из семи душ… Отец семейства полгода ходит безработным. Из вещей все уже распродано…» [109]
Такие сообщения только изредка проникали в буржуазные газеты. Цензура, как правило, их снимала, и газеты выходили с белыми пятнами в полосах. Но эти два сообщения из одного и того же дома проливают яркий свет на подлинное положение трудящихся Одессы в дни оккупации.
Империалисты рассчитывали, что советские люди не устоят против иноземного оружия и экономической блокады. Министр иностранных дел Франции Пишон с циничной откровенностью говорил: «Антанта предпринимает операции против большевиков не только с оружием в руках. В наших руках имеется более страшный способ — полное окружение и блокада Советской республики, чтобы заморить ее голодом. Большевизм будет уничтожен голодом» [110].
В городе свирепствовали эпидемические заболевания. Сыпной тиф ежедневно косил сотни людей. Процветало взяточничество. Спекуляция достигла невиданных размеров. Не только ночью, но и средь бела дня происходили грабежи и убийства, расстрелы без суда. Интервенты не только не боролись с налетчиками и бандитами, но даже поощряли их: предоставлялась возможность убийства, совершенные ими самими, относить на счет уголовников.
Французские, польские и греческие интервенты и их лакеи — белогвардейцы и петлюровцы как будто хотели перещеголять друг друга в зверствах и расправах, чинимых над мирным населением. По неполным данным созданного в апреле 1924 г. Всеукраинского общества содействия жертвам интервенции, за период англо-французской оккупации на Украине, главным образом на Одесщине, среди мирного населения было убито более 38 тысяч человек, изувечено более 15 тысяч, изнасиловано более тясячи, подверглись арестам, порке и т. д. около 46 тысяч человек [111].
Перед своим отступлением из Херсона интервенты взяли заложниками из рабочих кварталов города около двух тысяч человек и заперли их в деревянные склады, расположенные в порту. Затем, когда начался артиллерийский обстрел, интервенты подожгли склады зажигательными снарядами. Сгорело несколько сот ни в чем не повинных людей, в большинстве стариков, женщин и детей. Украинское Советское правительство направило правительствам стран Антанты ноту протеста против этих зверств, но империалисты не сочли нужным ответить на ноту. Их войска продолжали бесчинствовать на оккупированной территории.
Какие только изуверские способы уничтожения советских людей не придумывали оккупанты! В материалах указанного общества приводятся конкретные примеры этих зверств: «Вся семья облита спиртом и сожжена», «Изувечен при пытке путем выжигания порохом рисунков на спине», «Убит электрическим током», «Закопан живым в землю», «Изнасилована, а затем повешена», «Брошен живым в море», «Выколоты глаза, отрезаны уши» и т. д.
Приведем рассказ крестьянина Пешкова из села Буялык (ныне Ивановского района Одесской области):
«Дело было в марте 1919 г. Через наше село проходила греческая дивизия. Была ночь. Стук в дверь. Открываю — передо мной солдаты европейской интервенции. Удар прикладом по голове, и я сваливаюсь на землю.