Стив стоял, нервничая и вытирая о брюки вспотевшие ладони.
— Таким образом, — продолжал, приятно улыбаясь, профессор Мегрот, — единственное, что у нас с вами общее, — это учебное задание. Вы читали то, что вам было задано, мистер Новак?
Стив тихо ответил:
— Нет, сэр.
— Так и не прочли ни одного стихотворения Китса?
— Одно прочёл, о святой Агнессе.
— Только одно? Ну, конечно, вы ведь читаете медленно. Наверное, по складам, а?
Стив побледнел. Понимая, что это уже ничему не поможет, он сказал:
— Я прочёл «Канун святой Агнессы» и... не знаю как вам, но мне оно понравилось. Я хочу сказать — слова. Понравились слова. Раз десять, наверное, прочёл. А потом было поздно и мне не хотелось читать ничего другого. Я лёг спать.
Профессор Мегрот недоверчиво прищурил глаза.
— Вы прочли его десять раз?
Кто-то тихонько захихикал. Профессор Мегрот поднялся и прошёлся перед кафедрой.
Стив начал тихо, без всякого выражения читать:
Профессор Мегрот сделал лёгкое движение рукой. Стив резко остановился, лязгнув зубами, — словно перекусил нитку. Молчание. Потом Мегрот сказал:
— Вы не понимаете, Новак. Вы не должны читать стихи. Вы должны быть футболистом, таким, каких показывают в кинофильмах, — бессловесным быком. Вы должны стоять и тупо глядеть на меня, пока я тут делаю из вас дурака.
В голосе профессора звучали ласковые нотки. Стив понял, что завоевал его расположение.
— Благодарю вас, Новак. Садитесь.
После занятий, когда Стив выходил из аудитории, Мегрот подошёл к нему.
— Жду вас на чашку чая в пятницу, — сказал он своим певучим голосом. — Ровно в пять. До свидания.
Мистер Мегрот снимал квартиру с пансионом на окраине университетского городка. Большой полутёмный кабинет был до самого потолка уставлен книгами в старых кожаных переплётах: целая полка пьес, на следующей — стихи, французские, немецкие книги. Классики, которых изучали в школе, и сотни других писателей, о которых Стив никогда не слышал: Христофер Ишервуд, Дилан Томас, Оден. На окнах — тяжёлые зелёные драпировки, на столе — небольшой макет Елизаветинского театра. На стенах, как-то некстати в этой комнате, висели репродукции картин современных художников Руо, Пикассо и Клее. Повсюду стояли коричневые глиняные горшки, наполненные старыми вересковыми трубками.
В этой комнате каждую неделю собиралась небольшая группа студентов — цвет университетской интеллигенции. Кое-кто из них уже сотрудничал в литературных журналах, другие играли в студенческом симфоническом оркестре. Они пили крепкий чай и спорили до хрипоты. Им всерьёз казалось, что они борцы за истинное искусство, последний оплот культуры в царстве богатых бездельников и провинциалов. С глубоким презрением говорили они о великих идолах литературных хрестоматий — Диккенсе, Уитмене, Браунинге. Их священными книгами были маленькие ежеквартальные журнальчики, которые процветали в Сьювони, Кеньоне и других литературных колледжах. Эти юноши развивали культ поклонения собственным идолам, руководствуясь при этом указаниями великих жрецов из этих журнальчиков. Их тянуло к неврастеничным, измученным, отчаявшимся писателям современного поколения. Отчаяние стало модным. Оно было непохоже на бурное и буйное разочарование старшего «потерянного поколения». Разочарование этих юношей было возведено в некий культ страдания и покаяния.
Стив смутно понимал, что у них есть как бы свои святцы. Экзистенциализм, абстракционизм, сюрреализм, Кеннет Пэтчен, Генри Миллер, Альбер Камю — эти названия и имена они склоняли на все лады. Стив пришёл в ужас от того, что не знает ни этих терминов, ни имён. Сознавая своё глубокое невежество, он сидел молчаливый и смущённый, отчаянно силясь понять, о чём идёт речь. Его первое появление на чаепитии было встречено довольно враждебно, но потом завсегдатаи этого дома увидели, что хозяин относится к Стиву с уважением и симпатией, и смирились с его присутствием.
Сам Мегрот не слишком поощрял увлечение своих гостей экзотическими символами и благородным отчаянием. Однако ему было забавно и приятно слушать эти разговоры, чем-то напоминавшие ему о днях юности, о двадцатых годах в Париже. Он осторожно развенчивал мрачных неврастеничных поэтов, которыми увлекались его питомцы, и советовал им почитать Достоевского и Гейне.