Мелисса повернулась лицом к Стиву.
— А хорошо нам вместе, правда?
— Да.
— Ты хотел этого?
— Да.
— Я тоже. Выпей молока.
— Не хочется.
— Выпей. Тебе полезно.
— Не могу.
— Почему? Ты в такие минуты не можешь есть и пить?
— Да.
— Так просто. «Да» или «нет». Пожалуй, тебе надо побольше говорить. Теперь, милый, сильные молчаливые герои уже вышли из моды. Гарри Купер поседел, а Хемингуэй живёт на Кубе или где-то ещё и толстеет. Теперь и героям разрешается разговаривать.
Стив нахмурился.
— Нет, нет, я не дразню тебя. Я на самом деле думаю, что это старомодно. Герой — это Фрэнк Мерривелл, или какие-нибудь чемпионы, или пузатые мужчины, которые, навесив на себя медали, устраивают парады Четвёртого июля *. Или сын, возвратившийся домой в третьем акте пьесы, чтобы выкупить закладную. Таков наш герой. Но иногда мне кажется, что герои должны быть пригодны не только для истории, но и для жизни... Хотя нет, это не моё собственное мнение. Об этом я слышала от Менендеса. Он говорил: «Когда я собираюсь писать картину, то сначала ищу героя». Он иногда бывает поэтом, этот Менендес. Вот что он ещё сказал: «Героями нашего поколения могут быть только люди из народа». Я даже записала. Этот человек умеет заставить задуматься. Он не говорил, кто именно его герои, только, пожалуй, они не похожи на моих. Для меня герой — это сильный человек. И цельный. Такого сейчас редко встретишь. Теперь все какие-то растерянные, вроде меня. Теперь мало кто уверен в себе. А ты играешь так уверенно. Ты победитель. Ты не сердись, я не смеюсь над тобой; дух захватывает, когда смотришь, как ты играешь. Это очень красивое зрелище.
Не глядя на Мелиссу, Стив спросил:
— Куда ты едешь теперь?
— Никуда. Остаюсь дома. Но что буду делать — понятия не имею. Иногда думаешь, что у тебя что-нибудь должно хорошо получиться, а потом вдруг окажется, что ты бездарна, и тогда не знаешь, за что бы взяться ещё.
Она села и потянулась. Стив видел очертания её тела. Когда она подняла руки, груди у неё стали совсем маленькими. У Стива перехватило дыхание от жалости и любви к ней.
— В Мехико я купила замечательную пластинку, — продолжала Мелисса. — Фламенко. Что-то вроде блюзов на испанский манер, с налётом цыганщины. Душу выматывает, чувствуешь себя так, словно тебя кнутом бьют. Иногда я даже не могу дослушать до конца.
— И со мной так бывает, когда слушаю музыку, — сказал Стив. — Она действует на меня... физически. У Клейхорна есть пластинка «Боже, блажен, кто жаждет». Слушаешь — и кажется, будто паришь высоко над землёй. Такое чувство, словно ты вдруг вырвался на волю. Странно, ведь песня эта церковная, очень религиозная и возвышенная. А я, когда слушаю, испытываю то же, что на футбольном поле, когда прорываюсь к линии ворот, — чувство освобождения. Свободы.
Мелисса пристально посмотрела на него и сказала:
— Только не настоящей свободы, правда? Я хочу сказать, что в футболе, как и в жизни, ты всё время стремишься вырваться на свободу и, когда наконец достигаешь этого, приходится возвращаться обратно и начинать всё сначала.
— Нет, это не одно и то же. В футболе всё по-другому.
— Правда? — Мелисса взглянула на него. — Я люблю Рахманинова. Я знаю, что это сентиментальное ребячество, но мне так нравится его музыка. Кип говорит, что это ступень развития, через которую все проходят. Ведь все увлекаются Томасом Вулфом и читают «Пророка» или раздумывают над проблемами мироздания.
— Кто такой Кип?
— Никто. Один знакомый.
Мелисса отвернулась, но тут же снова посмотрела на Стива. Лицо её было бледно. Она глядела невидящими глазами, потом уткнулась подбородком в свои колени и сказала приглушённым голосом:
— Он был очень славный, и я... влюбилась в него, когда училась в школе. Однажды мы уехали с ним на уик-энд, а Маккейб узнал об этом. Плохого между нами ничего не произошло... Я была совсем девчонкой, а Маккейб изобразил всё так ужасно...
Её голос прервался, плечи начали вздрагивать.
— Я чертовски устала от этого Маккейба, — сквозь слёзы сказала Мелисса. — Он мешает мне жить!