Голод усиливался изо дня в день. Из переполненных темных дворов он выливался на улицы в виде смехотворно раздутых, деформированных, покрытых язвами, обмотанных грязным тряпьем человеческих тел. Безмолвный вопль нищих, всех возрастов, молодежи и детей по всем дворам и улицам.
Дети попрошайничали всюду, в гетто и на «арийской» стороне. Шестилетние мальчишки продирались сквозь колючую проволоку под носом у жандармов, чтобы раздобыть «на той стороне» еду. Так они поддерживали существование своих семей. Нередко одинокий выстрел у колючей проволоки говорил случайным прохожим, что очередной маленький контрабандист погиб в борьбе со всемогущим голодом. Появилась новая «профессия», так называемые «хвататели». Мальчишки, или правильнее, тени прежних мальчишек, вырывали пакеты у пешеходов и тут же, не убегая, поедали их содержимое. В спешке, они иногда набивали живот мылом или сухим горохом….
Нищета со временем достигла такого уровня, что люди умирали от голода на улицах. Каждое утро, приблизительно в 4–5 утра, похоронные телеги собирали на улицах дюжину или больше трупов, прикрытых листом бумаги, придавленным сверху камнями. Некоторые просто падали на улицах и оставались там, другие умирали в домах, но семьи, предварительно раздев их, чтоб продать одежду, выносили труп и клали перед домом, чтобы похороны были за счет общины. Телега (а позднее телеги) с нагими трупами двигалась по неровным улицам. Верхние тряслись на колдобинах и бились друг об друга, или об деревянную телегу.
Когда гетто в очередной раз наполнялось евреями, выселенными из окрестных городков, положение становилась бедственным. Естественно, для них не хватало зданий и жилых кварталов. Теперь бездомные, грязные люди начали слоняться по улицам. Целый день они сидели в устроенных по дворам времянках, ели там, бездельничали и жили. Наконец, когда уже не было другого выхода, их направляли в специально созданные «пункты» — временные дома для беженцев. Эти «пункты» стали одним из самых страшных мест в гетто, рассадником лихорадки и чумы, с которыми невозможно было справиться (лишь некоторых детей селили в детские дома, где условия были лучше).
Несколько сотен людей ютились в каждой из холодных комнат синагоги, бывшей заброшенной фабрики. Неопрятные, паршивые, без какой либо возможности вымыться, недокормленные и голодные (раз в день Юденрат выдает водянистые супы). Остальную часть дня они проводят на своих грязных соломенных матрацах, не имея сил подняться. Стены позеленевшие, слизистые, заплесневевшие. Матрацы обычно лежат на полу, редко на деревянных поддонах. Нередко одно спальное место на целую семью. Это — царство голода и нищеты.
В одночасье в гетто вспыхнула эпидемия сыпного тифа. На входных дверях повсеместно вывешивались предупредительные таблички «Fleckfieber!» Особенно свирепствовал он в перенаселенных «пунктах», где расселили вновь прибывших евреев. Все больницы перешли на инфекционный режим. Каждый день в них поступало по 150 человек. Больные располагались по 2–3 в кровати и на полу. Смерть, косившая людей, позволяла освобождать места для новых больных. Врачи не могли ничем помочь. Их было недостаточно, и лечить было нечем. Могильщики не успевали хоронить. В каждую могилу укладывали по сотне и более трупов, разложенных вокруг на земле и ожидавших своей очереди. Над местом захоронения стоял вызывающий тошноту сладковатый запах разложения.
Эпидемия не утихала. С ней не удавалось справиться. Сыпной тиф был всюду, и грозил всем. Вместе с голодом он брал ежемесячную дань в 6 000 человек (более 2 % общей численности).
В столь трагических условиях, немцы попытались установить некое подобие общественного порядка. Официально управлял жизнью гетто, с самого первого дня его основания, «Юденрат»[2]. Чтобы обеспечить «порядок» была создана еврейская полиция, которая носила специальную форму. С ее созданием детям, таскавшим продукты через проволоку, пришлось усилить бдительность, чтобы не попадаться ей в руки. Община оказалась под тройным гнетом: немцы, польские полицейские и еврейские полицейские. Но Юденрат вынужден был мириться с этим, чтобы создать в гетто хоть какое-то подобие нормальной жизни. Немцы преуспели в насаждении своих соглядатаев в Юденрате. Единственным членом Юденрата, имевшем храбрость отстаивать интересы общины, несмотря на угрозу смертной казни за подобные действия, был товарищ Артур (Шмуэль Зигельбойм)[3].
3
Самуил («Артур») Зигельбойм, лидер польского Бунда, член Варшавского Юденрата выехал в Лондон, где вошел в состав польского правительства в изгнании. Он пытался пробудить общественное мнение, организовать протест против массового уничтожения европейских евреев. Покончил с собой от отчаяния, потерпев неудачу на этом поприще. В предсмертном письме он так оценил позицию мировой общественности: «Смертью своей я выражаю гневный протест против апатии мировой общественности, равнодушно взирающей на трагедию еврейского народа»