– Так что же?!
– У меня не хватило обычного терпения, синьор. А ее так занесло, что я уж подумал – все равно не поймет, в чем дело.
– Ну вы и отличились. Потрясающее представление! «…На карту поставлено наше вечное спасение…» – Брунетти уже не пытался скрыть, как к этому относится. – Надеюсь, она вам поверила, потому что вы превзошли в фальшивости самого змея-искусителя.
– О, она-то поверила, синьор! – и сержант направился к выходу из дворика.
Теперь им надо вернуться немного назад, к мосту Академии.
– Почему вы так считаете?
– Притворщики никогда не подозревают, что другие тоже способны на притворство.
– А вы уверены, что она притворщица?
– Видели ее лицо, когда предположили, что ее отец, этот святой человек, с кем-то поделил добычу?
Брунетти кивнул.
– Ну и?…
– Что «ну и…»?
– По-моему, этого достаточно – ясно, чего стоит весь этот религиозный вздор.
– И чего же, сержант?
– Он делает ее особенной, ставит над толпой. Она некрасива, даже не хорошенькая, и не похоже, что умна. Единственное, чем она может отличаться от других, – а мы все так или иначе этого хотим, – это набожностью. Причем такой, чтобы каждый встречный говорил о ней: «О, какая интересная, глубокая личность!» И ей для этого не надо ничего делать, ничему учиться, даже работать нигде не надо. И можно не быть интересной. Все, что приходится совершать, – произносить благочестивые слова. И люди прыгают от восторга и кричат, какая она замечательная.
Брунетти это не убедило, но свое мнение он оставил при себе. Конечно, в благочестии синьорины Лерини есть что-то чрезмерное и нарочитое. Но он не думает, что это притворство, нет. Довольно насмотрелся на притворщиков по долгу службы и потому ее речи о религии и воле Господней воспринял просто как фанатизм. На его взгляд, ей не хватало ума и индивидуальности – качеств, необходимых настоящему притворщику.
– Похоже, вы хорошо знакомы с религиозностью такого рода, Вьянелло.
С этими словами Брунетти завернул в бар – после длительной обработки святостью ему было совершенно необходимо выпить. Очевидно, такую же необходимость почувствовал и Вьянелло, моментально заказавший два стакана белого вина.
– Это все моя сестра, – заговорил он, объясняя. – Только она из этого выросла.
– А что с ней произошло?
– Началось все года за два до того, как она вышла замуж. – Вьянелло отпил вина, поставил стакан на стойку бара и взял из корзинки крекер. – К счастью, прошло, когда они поженились. – Сделал еще глоток, улыбнулся. – Для Иисуса, видимо, в постели места не хватило. – Глотнул побольше. – А было ужасно. Нам месяцами приходилось выслушивать все одно и то же: о молитвах, и о добрых делах, и о том, как она любит Матерь Божью. Дошло до того, что даже моя мать – а она-то и правда святая – не могла уже больше переносить эту болтовню.
– И что ж тогда?
– Как я сказал, она вышла замуж, а потом стали появляться дети, и времени уже не хватало на то, чтоб быть набожной и благочестивой. А потом, думаю, она про это забыла.
– Считаешь, с синьориной Лерини тоже могло бы так выйти? – Брунетти отпил вина.
Вьянелло пожал плечами:
– В ее возрасте – сколько ей, лет пятьдесят? – единственное, ради чего кто-то мог бы на ней жениться, – деньги. И ведь вряд ли она прекратит все это.
– Она вам здорово не понравилась, Вьянелло?
– Не люблю я притворщиков. И религиозных людей – тоже. А тут сочетание одного с другим. Так что можете себе представить, что я думаю.
– Но ваша мать при этом, говорите, святая. Разве она не религиозна?
Вьянелло кивнул и толкнул стакан через барную стойку. Бармен наполнил его, глянул на Брунетти, тот протянул свой, чтобы его наполнили.
– Да. Но ее вера настоящая, она верит в человеческую доброту.
– А это не то, что предполагается в христианстве?
В ответ Вьянелло сердито фыркнул:
– Знаете, комиссар, я вот что имел в виду, когда сказал, что моя мать – святая. Она растила двоих чужих детей заодно с нами троими. Их отец работал вместе с моим, а когда его жена умерла, запил и не заботился о детях. Так мать просто забрала их к нам и растила вместе с нами. И никакого шума, никаких разговоров о щедрости. А однажды поймала моего брата, когда он дразнил одного из них – говорил, что у него папка пьяница. Сначала я думал – мать Луку убьет, но она только позвала его на кухню и сказала, что ей за него стыдно. Вот и все, просто ей за него стыдно. И Лука плакал целую неделю. Она обращалась с ним спокойно, но ясно показывала, что чувствует.
Вьянелло отпил из своего стакана и задумался – вспомнил, видимо, детство.
– И что же? – спросил Брунетти.
– А?… – опомнился сержант.
– Что произошло потом? С вашим братом?
– Да-да… через пару недель, когда все мы шли из школы домой, кто-то из соседских больших мальчишек стал обзывать этого мальчика, которого Лука дразнил.
– Так… и?…
– И Лука прямо озверел. Избил двоих до крови, одного гнал полпути до Кастелло. И все время орал на них, мол, не смеют говорить такие вещи о его брате. – Глаза у Вьянелло загорелись. – Домой явился весь в крови. Кажется, сломал в драке палец – мой отец, помню, повел его в больницу.
– А потом?
– Ну, пока они были в больнице, Лука рассказал отцу, как все вышло. Когда вернулись, отец поведал матери. – Вьянелло допил вино и потянул из кармана банкноты.
– И что сделала мать?
– Да ничего особенного на самом деле. Вечером приготовила risotto di pesce[18], любимое блюдо Луки. Нам его две недели не давали – мать вроде бастовала. Наказывала нас за то, что сказал Лука. Но после этого он улыбаться опять начал. Мама никогда больше о том не поминала. Лука младшенький был, и я всегда считал – он любимчик мамин. – Вьянелло принял сдачу и сунул в карман. – Такая уж она – без поучений, но добрая-предобрая душа.
Он подошел к двери и придержал ее открытой перед Брунетти.
– В списке еще есть кто-нибудь, комиссар? Вы ведь не станете меня убеждать, что кто-то из них способен на нечто еще более гнусное, чем фальшивое благочестие. – Вьянелло повернулся посмотреть на часы над стойкой бара.
Брунетти не меньше его устал от благочестия.
– Не стану, нет. Четвертый поделил все поровну между шестью детьми.
– А пятый?
– Наследник живет в Турине.
– Немного остается подозреваемых, да, синьор?
– Боюсь – так. И начинаю думать, что там и подозревать-то нечего.
– Стоит ли нам возвращаться в квестуру? – Вьянелло, подтянув рукав, глянул теперь на свои часы: четверть седьмого.
– Нет, не стоит и беспокоиться, – ответил Брунетти. – Успеете добраться домой в подобающее время, сержант.
Тот улыбнулся в ответ, хотел что-то сказать, остановился, но потом поддался импульсу:
– Дайте мне время на гимнастику.
– Ты мне такого лучше даже не говори! – Комиссар состроил гримасу преувеличенного ужаса.
Вьянелло, захохотав, ступил на лестницу моста Академии, а Брунетти пустился в путь мимо площади Сан-Барнаба – домой. На этой-то площади, когда он стоял перед только что отреставрированной церковью и впервые смотрел на ее отчищенный фасад, в голову ему пришла идея. Он завернул в проулок около церкви и остановился у последней двери перед Большим каналом.
На его второй звонок дверь со щелчком отперлась, и он вступил в огромный внутренний двор палаццо его тестя и тещи. Лючана, горничная, служившая в семье еще до того, как Брунетти встретил Паолу, открыла дверь на вершине лестницы, что вела в палаццо, и улыбнулась, дружески его приветствуя.
– Buona sera[19], Dottore. – И отступила, впуская его в холл.
– Виопа sera, Лючана! Приятно тебя видеть. – Он отдал ей пальто, – сколько раз он сегодня проделал это движение в обе стороны. – Я хотел бы поговорить с графиней, если она дома, конечно.