— Никому не нравится, когда приходит посторонняя девчонка и обворовывает мертвецов.
— Я ничего не своровала. Меня послал к Кацу Паньоль. И я не виновата, что Кац погиб в тот самый день, когда я поехала к нему за своими картинами.
— Это знак. Он не хотел отдавать тебе картины.
— Возможно. Но если бы я не забрала картины Шмерля, мэрия выбросила бы их на помойку.
— Они сволочи! — оживилась Роз. — Они все забирают. Мои шляпки они тоже заберут. И выбросят на помойку.
— Роз, кто входил в артель Паньоля? Ты помнишь этих людей?
— Артель! Ты называешь это артелью?
— Это ты сказала, что Паньоль создал артель.
— Это я сказала?
Роз вздохнула и прикрыла глаза. Когда она их открыла, глаза снова засветились оттенками лилового и зеленого. В них уже не было болотной жижи, да и лешачье злобное упрямство куда-то исчезло.
— Я была неправа, — хмуро созналась Роз. — Не было никакой артели. Паньоль писал вывески и портреты местных дам. И он взял несколько парней себе в помощь. Они готовили холсты, а за это он учил их писать вывески. За вывески платили, а денег тогда ни у кого не было. Брались за любую работу. Кто были эти парни, я не знаю. Они приходили и уходили. Потом приехал Кац. Он хвастал, что учился живописи и набивался к Паньолю в компаньоны. Но Паньоль над ним смеялся. Называл его мазилой. А потом изменил точку зрения и назначил Каца своим агентом. Хези торговался с хозяевами, которые заказывали вывески, принимал заказы и выступал на собраниях. Паньоль говорил мне, что у Каца неплохая рука, он может работать, но он лентяй.
— Значит, ты все-таки была знакома с Паньолем.
— Он бросил меня, как какую-нибудь подзаборную девку! — каркнула Роз и стала на полметра выше. — Он обещал жениться и вдруг исчез. Исчез и не оставил ничего, даже записки! Он сволочь и подлец, я ничего не хочу о нем знать!
Она снова сократилась до своих прежних птичьих размеров. Но внутри у нее все еще клокотала давняя обида. Клекот перерабатывался в сердитое сопение, от которого тряслись лиловые кудельки под сиреневой вуалькой.
— У тебя есть картины Паньоля того периода? — спросила я осторожно.
— Нет! Я порезала эти его картины на мелкие кусочки.
— А что на них было нарисовано?
— Я!
— Он подписывался «Шмерль»?
— Нет. Он писал Пэ, тире, Бе. Латинскими буквами.
— Кто же такой этот Шмерль?
— Понятия не имею! Паньоль ругал всех художников, ему никто не нравился. И называл Палестину «сионистским болотом». Он обещал увезти меня в Париж.
— Разве ты не из Парижа приехала?
— Ха! Я приехала из деревни под Варшавой.
— И ты никогда не была в Париже?
— Никогда! — У старушки задрожали губы. Она собиралась расплакаться, но сумела взять себя в руки. В маленькие крепкие, чудо какие талантливые ручки. — Я была любовницей, понимаешь? Нет, ты ничего не понимаешь! В маленьком городке это — кошмар. Он меня обесчестил. Паньоль. Потом я уже не могла выйти замуж.
— Тебя не брали замуж потому, что ты когда-то была любовницей Паньоля?
— Нет. Не поэтому, а потому что потом я уже не могла идти замуж за кого угодно. Паньоль меня выдумал. Это он выдумал, что я приехала из Парижа. И он помог мне открыть ателье. И рисовал для меня модели. И придумывал такие замечательные показы, что на них приезжали дамы из Тель-Авива и из Хайфы. Рассказывали, что сама Зина Дизенгоф приезжала, хотя известно, что к тому времени она уже лежала под могильной плитой. Но кто еще из тогдашних светских дам был так известен всему ишуву[8], как Зина Дизенгоф, которую сейчас обозначают непонятным именем «Цинна»?! А потом он исчез. Уехал в Тель-Авив по делам и никогда больше не возвращался.
— Но ты продолжала делать шляпки.
— Да. А что еще мне оставалось делать?
— Ну, это не так плохо. Я думаю, такой модистки, как ты, нет и в Париже.
— В этом все дело! — сказала Роз жестко, и по ее щечкам покатились крупные слезы.