А мужчина? Где я видела это лицо, нет, лица?! Где?! Искаженные нечеловеческим страхом, освещенные нечеловеческой любовью, не сонные, нет, одухотворенные, можно сказать, потусторонние, но явно принадлежащие существу из плоти и крови. С пятнами, бородавками, морщинками, небрежно выбритые, иногда гладкие, но чаще помятые. Живые, совершенно живые и абсолютно узнаваемые. Одно и то же лицо, всегда одно и то же лицо и лицо, которое я видела, где? Во сне?
Малка долго не открывала. Но, поднимаясь по лестнице, я слышала звуки фортепьяно. Значит, она дома. Пусть откроет. Помешаю, так помешаю.
— Это ты? — Малка весело хлопнула в ладоши. — А я думала — мама. Она теперь живет этажом выше. Там продавалась квартира, а Менька всех сводит с ума своим религиозным рвением, представляешь, мамина кухня для него теперь недостаточно кошерна, он варит себе кашу на спиртовке… в общем, он живет в старой родительской квартире, а Левка с родителями — здесь, наверху. Но мама мне так надоела, сил никаких нет. Казис зовет меня в Германию. Он нашел там работу! А родители стеной встали. «Ни за что!» А я сама думаю: как забыть и как простить? Ты что скажешь?
— Потом. Потом поговорим об этом. А сейчас мне нужно спросить что-то очень важное. Почему ты называла меня «реб-Меирка»?
Малка удивленно хлопнула ресницами.
— А как еще тебя называть? Ты же приемная дочь реб Меирке!
— Какого еще реб Меирке? Я такого не знаю!
— С ума сойти! Как это ты его не знаешь, если он привел тебя к нам за руку и просил маму нас с тобой подружить?
— Этого не было!
— Мама! — заорала Малка в окно.
— Уже иду! — донеслось не из окна, а с лестницы. — Рыба уже готова!
— Мама! У нас Ляля. Она говорит, что не знает никакого реб Меирке!
— Как так… — Хайка так растерялась, что поставила тарелку с рыбой на самый край стола, откуда тарелка незамедлительно слетела на пол. — Как же так… — шептала Хайка, ползая по полу, собирая осколки тарелки и остатки рыбы, всхлипывая и шмыгая носом, — как же так…
Видно было, что глубокое огорчение причинили ей не разбившаяся тарелка и упавшая на пол рыба, а мои слова.
— За этим я и пришла к вам. Что-то шевелится в моей памяти, но я сама не понимаю — что. Кто такой этот реб Меирке?
— Твоя мама никогда тебе о нем не рассказывала? — спросила Хайка тихонько и так печально, словно неизвестный мне реб Меирке только что умер и лежит, еще не остывший, в соседней комнате.
— Нет.
— Ай-я-яй! — Хайка горестно помотала головой и села в кресло. Она положила натруженные некрасивые руки на колени, потом вцепилась в колени этими руками и все качала головой, потихоньку вытравляя из себя невероятное и искреннее изумление. — Как же так? Как же так? Ай-я-ой! — вскрикнула она вдруг. — Это же неслыханно, до чего может дойти еврейка, когда ее нашпигуют свиным салом! Так знай же: твоя мама даже не приехала проститься с Гитл, когда та уезжала в Польшу, а оттуда в Израиль!
— Кто такая эта Гитл?
— Вейз мир! Ты сошла с ума! Боже, как она тебя любила! Можно было подумать, что ей подарили конфетку, а она не знает, что с ней делать: показать всем, чтобы порадовались вместе с ней, или спрятать так далеко в карман, чтобы не смогли отобрать или заставить поделиться. А тебя отдала ей твоя мама. Она сама нашла реб Меирке. Тот и не знал, что кто-то из семьи выжил.
— Реб Меирке мой родственник?
— Готеню! Что же это?! Ведь наш хейликер[10] реб Меирке — это младший брат твоего деда!
— Паньоля?
— Не знаю. Реб Меирке говорил «Пиня». И он так обрадовался, что Пиня жив и что нашлась его дочь, что взлетел в воздух. Это видели, я тебе говорю, люди это видели! Он висел в воздухе, может быть, пять минут, а может, и все десять!
— И что дальше?
— Дальше… Дальше твоя мама оставила тебя у реб Меирке и Гитл, а сама уехала в Ленинград. У нее не было сил с тобой возиться. И ты жила с ними целый год или полтора. Гитл называла тебя «доченька». Своих детей у нее не было. Ах, какая она была красавица! И какая умница! И какая помощница своему мужу! Все хотели попасть к реб Меирке и отдать ему свой квитл, потому что он брал у Бога взаймы и раздавал людям. Потом он за все заплатил. Страшную цену заплатил. Но если реб Меирке просил для кого-нибудь у Готеню, ему никогда не было отказа. Бездетные рожали, бедняки нагружались золотом, а больные выздоравливали. Только для себя он ничего не просил. Святой человек! Но слабый телом. И Гитл часто не допускала к нему просителей. Сама справлялась. Ее просьбы тоже внимательно выслушивали там, Наверху.