Несмотря на то что биографы Нормана в один голос на все лады пересказывают истории о том, что «в его лице проглядывал трезвый расчет... что это персонаж с тысячью масок, которые он надевал в зависимости от обстоятельств»[130], читатели так и не узнавали, по каким выдающимся случаям Норман демонстрировал свои незаурядные актерские способности и устраивал театральные жесты. У нас есть все основания полагать, что в мае 1927 года наступил один из таких выдающихся случаев.
Разыграв невыразимую печаль по поводу превращения полутора миллионов французских фунтов в золото, последовавшего 19 мая 1927 года, Норман неделю спустя поспешил в Париж в сопровождении помощника, чтобы поспорить с Моро. Последний раздраженно перефразировал свои аргументы против спекуляции и просто уперся, сказав Норману, что Франция играет по всем правилам и что такая конверсия (фунта в золото) — это самое меньшее, чего может ожидать Британия после имперского возвращения к золотому стандарту два года тому назад: Лондон, поучал англичанина Моро, должен теперь повысить процентную ставку, чтобы защитить свое золото. Норман возражал, что эта мера может вызвать в обществе взрыв негодования[131]. Британский управляющий принялся объяснять, что лондонский денежный рынок — это высокоточный механизм, великолепно приспособленный для смазки британской экономики; любая порча этого механизма будет непоправимой; любое противоправное и непропорциональное извлечение золота из Лондонского банка грозит опрокинуть всю систему. Более того, продолжал Норман, никто не может точно установить источник спекуляции; спекулянты безлики: Париж сейчас обладает неограниченной властью над Лондоном, заявил Норман, но Лондон не имеет никакой власти над третьими сторонами. И, наконец, при таких высоких процентных ставках Парижа и при устойчивой привлекательности франка приток капитала во Францию просто не остановим. Париж, заключил Норман, должен снизить процентную ставку[132].
Такая умная позиция Нормана, призванная преисполнить управляющего Французским банком чувством собственной значимости и подкрепить вновь обретенное Францией ощущение финансового успеха, оказалась сильной и эффективной. Он сказал Моро, что Британия всецело зависит от милости Франции. Это была неправда; впрочем, во всем этом действе ее вообще не было ни грана.
Официально в мае между Францией и Британией возникла безвыходная ситуация; ни одна из сторон не соглашалась изменять процентную ставку, хотя стороны и подписали своего рода перемирие, которым Моро, введенный в заблуждение, на время обязался воздерживаться от требований конвертировать фунты в золото и, таким образом, от вывоза золота из Лондона. Тогда Моро обратил свои требования к Нью-Йорку, в то время как расчетливый Норман символически поднял ставку на одну восьмую процента для некоторых несущественных краткосрочных кредитов: «Мне вовсе не следует желать втаптывать фунт стерлингов в грязь, — злорадно записал в своем дневнике упорствовавший Моро, — это может навлечь на нас справедливые упреки со стороны Бена Стронга и американцев»[133]. Англичанин обвел француза вокруг пальца.
С самого начала Норман весьма обдуманно и расчетливо оперировал «весьма скудным золотым резервом», то есть с «покрытием», редко превосходившим 2-3 процента от общей денежной массы в стране[134]. При такой тонкой золотой прослойке любой приход денежной массы в значительных количествах, как, например, возвращение французских капиталов, которую потребуют возместить — по крайней мере частично — золотом, могло потрясти систему. Но это и был тот эффект, на который Норман рассчитывал внезапным прекращением движения французских денег в Лондон. Именно он, Норман, поощрял спекуляцию франком; помимо этого, он не испытывал ни малейшей неловкости по поводу миллиона двухсот тысяч безработных у себя дома, при необходимости он без колебаний поднимал банковскую ставку до 7 процентов: он не боялся никакого мятежа. Из всего сказанного следует, что своим маневром он был намерен добиться чего-то совершенно иного.