Отношение золота к общему объему кредита в Америке в апреле 1929 года упало ниже 7 процентов, это самый низкий уровень за всю историю ее историю; когда крах поразил США, паралич был всеобщим[149]: разоряя банки, американская элита спалила треть своей банкирской решетки, играя в британские игры. Для того чтобы выйти из депрессии, Соединенным Штатам потребовалось десять лет. С планом Дауэса было покончено, а вместе с ним и с займами, обеспечившими рывок пребывавшей в коме германской экономике: американцы потребовали назад свои деньги. В Америке внезапно и совершенно перестали покупать немецкие ценные бумаги[150].
После этого Норман занял выжидательную позицию. Начался медленный процесс удушения, который он хладнокровно наблюдал и у себя дома, но особенно в Германии. Там сбой машины Дауэса, вызванный прекращением «потока», вызвало такое сильное политическое отчаяние, что в марте 1931 года Германия и Австрия, две страны, испытавшие на себе помощь Нормана, объявили о своем намерении создать таможенный союз (Zollverein), как средство преодоления торгового застоя в Центральной Европе. Но 11 мая 1929 года у ведущего банка Австрии, «Кредитанштальт», началась полоса неудач, после чего лопнула вся австрийская банковская система. Как именно это произошло, по сей день остается тайной. В сохранившихся и доступных документах есть упоминания о какой-то темной и «сложной системе встречных депозитов между [австрийской банкирской решеткой] и рядом американских и британских банков», установленной к 1929 году, то есть о «грязных деньгах», пользуясь словами Нормана. Какова была роль этой системы в развернувшихся событиях, неизвестно[151]. Три недели спустя кризис поразил и Германию. Рейхсбанк обвинил в неприятностях иностранцев, а Федеральный резервный банк возложил вину за избыточный экспорт денег на немцев. Как бы то ни было, деньги спасались бегством, и Норман понимал, что следующей на очереди была Британия.
Норман уже давно, планируя свои действия, готовился к этой судьбоносной ситуации — по меньшей мере, эта подготовка длилась шесть лет, которые потребовались для полной отладки нового золотого стандарта. Действительно, этот стандарт был создан только для того, чтобы в нужный момент он сам собой распался; эта суть всей — если рассматривать ее в совокупности банковской политики в тот период представляется неоспоримой.
Каждый раз, когда Норман начинал терять золото, он первый нарушал «правила игры», увеличивая денежную массу, вместо того чтобы ее сокращать[152]; за период с 1924 но 1929 год значительная доля иностранных денег, привлеченных трюком с разностью процентной ставки между Лондоном и Нью-Йорком, принималась лондонскими акционерными банками, а затем неизменно переводилась в Германию, в количествах, превышавших ресурсы банков; все это делалось с полного ведома управляющего Английским банком[153]. В процессе этих манипуляций лондонские банки ослабили «покрытие», сделав его вдвое меньше обычного. Официальное расследование этих необъяснимых «недосмотров», начатое после краха 1931 года, закончилось ничем[154].
Коротко говоря, после полного финансового краха Германии, происшедшего в середине июля, началась атака на фунт стерлингов.
13 июля Специальный чрезвычайный комитет, созданный для уяснения положения дел в британской экономике, завершил свою работу: доклад Макмиллана, обнаживший неприглядную внешнюю задолженность британских банков, был обнародован в подозрительно подходящее время, причем в нем не была упомянута ни одна из «больших фигур»[155]. Встревоженные докладом и кризисом в Берлине, центральные банки Франции, Голландии, Швейцарии и Бельгии ликвидировали небольшую часть своих стерлинговых счетов в Лондоне, изъяв оттуда 32 миллиона золотых фунтов — то есть около 20 процентов золотого запаса Нормана. То, что последовало дальше, больше похоже на сказки об инопланетянах.
Гаррисон незамедлительно телеграфировал Норману. «Можете ли вы пролить свет на происходящее?» — спрашивал он. «Я не могу объяснить это падение...» — ответил Норман[156]. Эта ситуация, если выражаться мягко, была серьезной и требовала экстренных и решительных мер. Например, повышения ставки до 7-8 процентов, как признал сам Норман 23 июля, беседуя с Гаррисоном по телефону[157]. Как вы думаете, какое решение после всего этого принял Английский банк? 29 июля он поднял ставку банковского процента с 3,5 до 4,5, хотя 10 процентов могли бы «привлечь деньги с луны»... Поднять ставку всего на один пункт — это все равно что пытаться остановить сильное кровотечение тонкой газовой тряпочкой. Банкиры всего мира были буквально ошеломлены реакцией Лондона — непростительно глупой, как они посчитали.
150
4-150 Frank Simonds, Can Europe Keep the Peace? (New York: Blue Ribbon Books, Inc., 1934), p. 307
151
4-151 . Lago Gil Aguado, 'The Creditanstalt Crisis of 1931 and the Failure of the Austro-German Customs Union Project', Historical Journal, Vol. 44, No. 1 (2001), p. 201
152
4-152 Lionel Robbins, The Great Depression (New York: Macmillan Company, 1934), p. 28, and Rueff, De Faube au crepuscule, p. 301
153
4-153 R.J. Truptil, British Banks and the London Money Market (London: Jonathan Cape, 1936), p. 289
154
4-154 Walter A. Morton, British Finance, 1930-1940 (New York: Arno Press, 1978), pp. 32-4