«Удар в спину»: в то время это выглядело вполне правдоподобно — в конце концов, германская армия не потерпела ни одного сокрушительного военного поражения. Красная пропаганда была реальной и весьма ощутимой; республика была идеей Вильсона, а Версальский договор стал для всех немцев отвратительным бесчестьем и унижением. Поэтому многие не без основания считали, что Веймар был не чем иным, как пародией, одиозной карикатурой, достойной презрения или, в лучшем случае, полного безразличия; Веймарская республика не могла требовать от Германии большего. Республика с самого начала превратилась в арену жульнического политиканства — серого, скучного и бесцельного. Бесконечная череда веймарских правителей являет собой апофеоз анонимности — все эти забытые фигуры, эти brasseurs d'affaires, по очереди занимавшие на короткое время место на капитанском мостике тонущего корабля, несущегося по воле волн, силе которых они не могли сопротивляться. История, однако, запомнила два имени: Матиас Эрцбергер и Вальтер Ратенау.
Оба эти человека, хотя и разительно непохожие друг на друга, явились воплощением искусства возможного: многогранные личности, одаренные и гибкие — в интеллектуальном и светском плане — настолько, что впали в грех тщеславия, вообразив, что могут направить мир в любое нужное им русло. Каждый из них воображал, что способен изменить трагическую судьбу Германии; если говорить более конкретно, то они думали, что смогут перехитрить Британию и обыграть ее в этой игре, превратив Веймар в работоспособный инструмент политики, — именно поэтому история их и запомнила. Их самопожертвование оказалось неоправданным и ненужным, но весьма показательным в том, что касается зарождения и созревания нацизма.
Матиас Эрцбергер, депутат рейхстага от католического центра, обладавший неукротимой энергией, начал политическую карьеру в первом десятилетии двадцатого века с расследования скандалов, связанных с имперской колониальной политикой (хищения, жестокое обращение с туземцами, раздутые счета за правительственные заказы и т.д.); обнародованные Эрцбергером факты привели к отставке директора колониальной администрации и его молодого секретаря Карла Гельфрейха. Этот последний тем не менее впоследствии стал играть не последнюю роль в германской политической жизни, питая смертельную ненависть к Эрцбергеру[12]. Подобно большинству своих современников, Эрцбергер был воплощением диссонирующей немецкой двойственности, открытой в свое время Вебленом, а именно смеси шовинизма и прогрессивных чаяний. Во имя «возможного» Эрцбергер смирился с невозможностью выиграть войну: в 1914 году он выступал в ее поддержку и требовал аннексий; всего два года спустя он активно участвует в бесчисленных зарубежных миссиях, пропагандируя мирные предложения, инициированные Ватиканом. Когда все попытки такого рода закончились неудачей, ничуть не напуганный этим Эрцбергер, всегда бывший прагматиком, добровольно согласился на роль генеральского козла отпущения и, как уже было сказано, принял непосредственное и решающее участие в заключении перемирия (ноябрь 1918 года) и Версальского мирного договора (июнь 1919 года). Пока консерваторам приходилось считаться с тщеславием Эрцбергера, чтобы пользоваться его изумительным искусством достижения паллиативных решений, однако в душе они с презрением относились к его растущим аппетитам к решению насущных практических задач, тем более что теперь эти решения покушались на «национальную честь». Так Эрцбергер, не желая видеть последствий, добровольно и не без коварного политического расчета стал символической фигурой, воплощением всей массы так называемых ноябрьских преступников, которых немецкие реакционеры обвинили в нанесении Германии предательского удара в спину. После Версаля один из демократов предупредил его: «Сегодня мы еще нуждаемся в вас, но через несколько месяцев... мы от вас избавимся»[13]. Это было зловещее предостережение, но Эрцбергер самоуверенно его проигнорировал.
В июне 1919 года Эрцбергер стал министром финансов во втором правительстве Веймарской республики. В своей первой речи, произнесенной им в этом качестве в следующем месяце на заседании Национальной ассамблеи, он обрисовал текущие финансовые проблемы Германии. К концу войны расходы Германии составили 160 миллиардов марок; эта сумма почти вдвое превосходила годовой доход к концу 1918 года. Эти расходы были покрыты долгосрочными долговыми обязательствами на сумму более 98 миллиардов марок — это была основная часть государственного долга, военный заем (die Kriegsanleihe), — а 47 миллиардов марок правительство получило за счет краткосрочных государственных облигаций; ничтожный остаток собрали в виде налогов[14].
12
3-12 Klaus Epstein, Matthias Erzberger and the Dilemma of German Democracy (Princeton: Princeton University Press, 1959), p. 54
14
3-14 F. W. Henning, Das industrialisierte Deutschland 1914 bis 1972 (Paderborn: Ferdinand Schoningh, 1974), pp. 42-3