— Мы устроим им представление на стенах. Я раздам оружие и доспехи всем боеспособным мужчинам, так что мы, по крайней мере, создадим видимость доброй драки. Если Аякс сообразит, что мы блефуем, отступим в акрополь и закрепимся. Там мы будем находиться в относительной безопасности.
— Надеюсь на это.
Посмотрев на друга, Макрон заметил на его лице озабоченное выражение.
— Ты боишься за Юлию.
— Конечно, боюсь.
— Я позабочусь о ее безопасности. Если акрополю будет грозить опасность, я сделаю все возможное, чтобы защитить ее и благополучно переправить в другое место.
— А если не сможешь?
— Тогда я буду защищать ее, пока меня не убьют.
Катон недолго помолчал.
— Мне не хотелось бы, чтобы она пострадала от их рук. Если случится так, что рабы захватят ее живой…
— Вот что, Катон, — начал с некоторым смущением Макрон. — Я не готов к тому, чтобы не позволить ей попасть в их руки. — Он умолк и прокашлялся. — Если только ты не хочешь этого.
— Нет, с такой просьбой я не обращусь ни к тебе, ни кому-то другому. Это ее собственный выбор.
— Думаю, да, — Макрон поковырял палкой в щели каменной кладки. — Она отважна и горда. И если настанет такой момент, сама сделает все так, как надо.
Сердце Катона стиснул страх. Разговор этот обрел совершенно нереальный характер. Они разговаривали с той спокойной и размеренной интонацией, которая подобает людям, обсуждающим деловые трудности, технические вопросы. Явившийся его воображению образ Юлии, бессильной жертвы безликой ярости полных мстительной злобы богов, наполнил его сердце еще не изведанной прежде болью. И в то же самое время мысль о том, чтобы предать ее смерти, даже для того, чтобы позволить ей избежать худшего, чем сама смерть, была совершенно непереносима. Ему стало тошно, он стиснул руками камень парапета. Ему хотелось отказаться от поездки в Александрию и остаться в Гортине, чтобы защитить Юлию. В конце концов, легат Египта попросту откажет им в тех силах, которые нужны для подавления восстания. Поручение дурацкое и бессмысленное.
Он глубоко вздохнул, чтобы подавить крепнущую тревогу, отодвинулся от стены и распрямился во весь рост.
— Ладно, будем надеяться, что до этого дело уже не дойдет. Я вернусь так быстро, как это будет возможно.
— Рассчитываю на это.
Они обменялись рукопожатиями, а потом Макрон кивнул в сторону административного здания.
— Ты уже простился с Юлией?
— Нет. Откладываю это до тех пор, пока не выясню, на кого она сердится больше: на меня, за то, что я еду, или на собственного отца, за то, что он послал меня.
Усмехнувшись, Макрон похлопал Катона по плечу.
— Я ж тебя предупреждал, парень. Солдату не стоит слишком близко интересоваться прекрасным полом. Подобный интерес лишает нас мужества, особенно в то время, когда разуму положено сосредоточить свое внимание на совершенно других предметах.
— Ты прав, — согласился Катон. — Слишком прав. Так что иду. — Он поднял руку в комическом приветствии: — Идущий на смерть приветствует тебя![36]
Макрон усмехнулся, провожая взглядом друга, направившегося к караулке, возле которой несколько ауксилариев возились со старой баллистой,[37] обнаруженной в арсенале акрополя.
Спустившись со стены, Катон неспешно направился к административному зданию. Юлия находилась в кабинете, склонившись над таблицей с цифрами. Она не отвлеклась от работы, когда Катон вошел в кабинет.
— Чего тебе нужно?
Катон нервно глотнул.
— Да вот, пришел попрощаться.
— И только? — ответила она невозмутимым тоном, все еще не поднимая глаз. — Ну, хорошо, ты простился, теперь можешь идти.
Катон застыл в дверях, раздираемый на части желанием оставить сие неприветливое помещение и никогда больше не разлучаться с этой девушкой. На щеке ее под лучом, заглянувшим в окно, что-то блеснуло, и Катон понял, что это слеза. Сердце его немедленно наполнилось теплом, болью и сочувствием, и торопливо приблизившись к Юлии, он обнял ее за плечи и нежно поцеловал в затылок.
— Юлия, любовь моя, не плачь.
— Я не плачу, — пробормотала она, ее стройное тело трепетало. — Не плачу.
Катон ласково поднял ее с места, обнял, прижав к себе, а она спрятала свое лицо в складках его плаща.
— Это нечестно… Мы просто не должны были оказаться здесь. Сейчас мы должны были находиться в Риме, устраивать свое будущее. А не торчать здесь, в этих руинах…
— Мы здесь, потому что мы здесь, — проговорил Катон. — И никто не способен изменить этот факт, Юлия.
36
Обыгрывается фраза: