— Ну что, гробница открыта, — сказала она.
Бартимеус
Вечерело. Владельцы мелких кофеен в переулочках рядом с площадью наконец-то зашевелились, засветили фонари, висящие над дверьми, и утащили внутрь деревянные стулья, которые целый день стояли на мостовой. Перезвон вечерних колоколов поплыл над городом из-под чёрных шпилей старого Тынского собора, где покоится мой старый приятель Тихо,[43] и улицы заполнились говором пражан, возвращающихся по домам.
Парень большую часть дня просидел за столиком с белой скатертью у входа в трактир, читая одну за другой чешские газеты и дешёвые книжонки. Когда он поднимал голову, ему открывался хороший вид на Староместскую площадь, на которую выходила улица в десятке метров оттуда; а когда он опускал голову, ему открывался ещё лучший вид на нагромождение пустых кофейных чашек и тарелок, заваленных колбасными шкурками и крошками от крендельков — остатками его послеполуденной трапезы.
Я сидел за тем же столиком. На мне были огромные тёмные очки и навороченный костюм, почти такой же, как у него. В знак солидарности я положил и себе один кренделек и разломал его на кусочки, чтобы сделать вид, будто я его ел. Хотя, разумеется, я ничего не ел и не пил.[44]
Староместская площадь была одним из самых просторных открытых пространств в восточной части города: неровная мостовая из ярких булыжников, усеянная пешеходами и цветочными лотками. Стайки птиц лениво перелетали с места на место перед фасадами элегантных пятиэтажных домов, из тысячи труб вился дымок… Сцена была настолько мирная, насколько только можно желать, и тем не менее мне было не по себе.
— Прекратишь ты ерзать, или нет? — Парень хлопнул книжкой об стол. — Я из-за тебя не могу сосредоточиться!
— Ничего не могу с этим поделать, — ответил я. — Слишком уж мы на виду!
— Нам ничто не угрожает, расслабься.
Я украдкой огляделся по сторонам.
— Это тебе так кажется. Лучше бы мы подождали в отеле!
Парень покачал головой:
— Я бы с ума сошел, если бы ещё хоть немного просидел в этой блошиной яме. Я на этой постели спать не могу, такая она пыльная. А ещё на мне всю ночь пировала стая клопов — я буквально слышал, как они с меня сыплются каждый раз, стоит мне чихнуть.
— Ну, если тебе кажется, что ты слишком пыльный, мог бы принять ванну.
Парень вроде как смутился.
— Чем-то мне не нравится эта ванна. Вид у неё какой-то… хищный. В любом случае, Прага — достаточно безопасное место: тут и магии-то практически не осталось. Ты ведь за всё время, что мы тут сидим, так ничего и не видел — ни единого беса, ни единого джинна, ни единого заклятия. А мы в самом центре города! Вряд ли кто-то увидит, кто ты такой на самом деле. Расслабься.
Я пожал плечами:
— Ну, как скажешь. В конце концов, не мне придётся бегать по стенкам и не меня солдаты будут тыкать пиками в зад.
Но он не слушал. Он снова взял свою книжонку и, сосредоточенно хмурясь, принялся читать дальше. А я вернулся к своему прежнему занятию, то есть принялся проверять и перепроверять все планы.
Вот ведь в чем штука: парень был абсолютно прав — за весь день мы так и не видели ничего магического. Это не значит, что поблизости не имелось представителей властей: на площадь время от времени забредали несколько солдат в тёмно-синих формах, блестящих сапогах и отполированных до блеска фуражках.[45] Один раз они даже остановились у столика моего хозяина и потребовали наши документы. Хозяин достал свой фальшивый паспорт, а я навел на них Пелену, так что они забыли, чего хотели, и пошли дальше своей дорогой. Однако мы не видели ни одного из проявлений магии, столь характерных для Лондона: ни поисковых шаров, ни фолиотов, замаскированных под голубей, ничего. Все выглядело абсолютно невинным.
Однако, при всем при том, я ощущал мощную магию где-то по соседству, неподалёку от того места, где мы находились, магию, действующую одновременно на всех планах. Каждый из планов звенел от неё, особенно седьмой, откуда обычно и является большая часть неприятностей. Магия была направлена не на нас — и тем не менее она меня нервировала, в особенности потому, что мальчишка, будучи человеком, юнцом и гордецом, ничего не чуял и старательно изображал из себя туриста. А мне отчаянно не хотелось оставаться на виду.
— Надо было согласиться, когда он предлагал встретиться где-нибудь в уединенном месте, — настаивал я. — Тут чересчур многолюдно.
Парень фыркнул:
— Это чтобы предоставить ему возможность снова вырядиться гулем? Думаю, не стоило. Он вполне может носить костюм и галстук, как все нормальные люди.
Скоро должно было пробить шесть. Парень оплатил наш счёт и торопливо запихал все свои газеты и книжонки в рюкзачок.
— Ну, пошли к ларьку с хот-догами, — сказал он. — Держись позади меня, как и в прошлый раз, и защищай меня, если что-нибудь случится.
— Слушаюсь, босс. Кстати, сегодня на тебе нет шляпы с пером. Как насчёт розочки или ленты в волосах?
— Нет, благодарю.
— Ну, я просто спросил…
Мы разошлись в толпе. Я немного отстал, держась поближе к зданиям на краю площади, в то время как парень направлялся прямиком к её центру. Поскольку большая часть торопящихся домой горожан по той или иной причине шла вдоль стен, он несколько бросался в глаза. Я смотрел ему вслед. Стайка воробьев выпорхнула у него из-под ног и улетела куда-то на крыши. Я поспешно проверил их, но тайных наблюдателей среди них не оказалось. Пока что всё шло хорошо.
Некий джентльмен с жидкими усиками и предприимчивой натурой приладил к велосипеду жаровню и устроился на бойком месте почти в самой середине площади. Он разжёг уголья и деловито поджаривал сосиски со специями для голодных пражан и гостей столицы. К нему выстроилась небольшая очередь — в неё-то и встал мой хозяин, лениво озираясь по сторонам в поисках Арлекина.
Я непринужденно привалился к одной из стен, оглядывая площадь. Площадь мне не нравилась: слишком много окон, полыхающих отсветами заходящего солнца — поди, угадай, кто оттуда за тобой следит!
Шесть пробило и миновало. Арлекин не появился.
Очередь к сосисочнику таяла. Натаниэль стоял последним. Он подвигался вперёд и рылся в карманах в поисках мелочи.
Я проверял прохожих на дальних подступах к площади. У входа в ратушу стояла и болтала небольшая кучка народу, но большинство людей по-прежнему торопились по домам, появляясь с улиц, ведущих на площадь, и снова исчезая на них.
Если Арлекин и был поблизости, он ничем не выдавал своего присутствия.
Моё беспокойство росло. Никакой ощутимой магии поблизости по-прежнему не было, но щекочущее ощущение на всех планах сохранялось.
Я чисто по привычке проверил все выходы с площади. Их было семь… Ну что ж, хоть это хорошо: случись что, будет куда бежать.
Натаниэль был уже вторым в очереди. Впереди него стояла девочка, которая просила налить ей ещё кетчупа.
На площадь размашистым шагом вышел высокий человек. На нём был костюм и шляпа, в руках он нес потёртую сумку. Я смерил его пристальным взглядом. По росту он вполне мог быть Арлекином, но сказать наверняка было трудно.
Натаниэль его ещё не заметил. Он смотрел на девочку, которая уходила, пошатываясь под тяжестью своего огромного хот-дога.
Человек направлялся к Натаниэлю и шагал быстро. Быть может, слишком быстро — как будто направляясь к какой-то неизвестной цели…
Я устремился в ту сторону.
Человек прошагал поблизости от Натаниэля, даже не взглянув в его сторону, и, не сбавляя скорости, пошёл дальше.
Я снова расслабился. Быть может, мальчишка все же прав. Я действительно чересчур нервозен.
Натаниэль покупал себе сосиску. Он, похоже, спорил с продавцом насчёт добавочной порции квашеной капусты.
Но где же всё-таки Арлекин? Часы на башне Старой ратуши показывали двенадцать минут седьмого. Он очень сильно опаздывает…
И тут откуда-то из толпы прохожих на краях площади послышалось позвякиванье: негромкое, ритмичное, словно колокольчики на лапландских санях, издалека слышные над снежной пустыней. Позвякиванье доносилось как будто со всех сторон одновременно. Звук был знакомый и в то же время отчего-то непохожий ни на что из того, что мне доводилось слышать прежде… Я никак не мог определить, что это такое.
43
Тихо Браге (1546–1601), волшебник, астроном и дуэлянт, быть может, самый безобидный из моих хозяев. Хотя, возможно, на самом-то деле и наименее безобидный, если смотреть с точки зрения его смертных современников: Тихо был парень эмоциональный, то и дело норовил затеять драку либо поцеловать жену кого-нибудь из своих приятелей. Кстати, именно так он и остался без носа: его отсекли на дуэли из-за женщины. Я изготовил ему великолепный золотой протез и снабдил тоненькой щеточкой для полировки ноздрей, чем и заслужил его дружбу. С тех пор он вызывал меня преимущественно тогда, когда ему хотелось поболтать по душам.
44
Пища смертных так отягощает нашу сущность — просто жуть. Если уж мы пожираем что-то или кого-то — скажем, человека, — оно должно быть ещё живым, чтобы его живая сущность оживила и напитала нашу собственную. Это перевешивает печальную необходимость переваривать бесполезные кости и плоть. Прошу прощения — надеюсь, аппетит я вам не испортил?
45
Общее правило на этот счёт таково: чем крикливей форма, тем бестолковей армия. В лучшие времена Праги тамошние солдаты носили скромные униформы без особых излишеств. Теперь же, к моему отвращению, они буквально шатались под грузом всяческих прибамбасов: тут пышный эполет, там лишняя пряжечка… На улице их было слышно издалека: вся эта сбруя позвякивала, точно бубенчики на кошачьем ошейнике. Полная противоположность лондонской ночной полиции — у тех ребят форма цвета речного ила, зато они внушают подлинный ужас.