Но тут я увидел синие пятнышки, прокладывающие себе путь через толпу у выхода на все семь улиц, и все понял. По булыжной мостовой грохотали сапоги, солнечные зайчики взблескивали на дулах винтовок, металлические феньки позвякивали на груди — чуть ли не половина вооружённых сил Праги стянулась к этой площади. Толпа подалась в стороны, послышались испуганные возгласы. Солдаты внезапно остановились. Все выходы с площади были перекрыты плотными шеренгами.
Я уже мчался через площадь.
— Мэндрейк! — крикнул я. — Забудь про Арлекина! Надо уходить!
Парень обернулся, держа свой хот-дог, и только теперь увидел солдат.
— А! — сказал он. — Как это некстати!
— Ты прав, как никогда. И по крышам уйти не удастся. Там тоже перевес не на нашей стороне.
Натаниэль поднял голову — и получил возможность насладиться великолепной панорамой крыш, усиженных несколькими десятками фолиотов. Они, очевидно, взобрались по крышам с той стороны и теперь восседали на коньках и трубах всех домов, что выходили на площадь, осклабившись и делая нам оскорбительные жесты хвостами.
Торговец хот-догами тоже увидел оцепление. Он испуганно вскрикнул, вскочил в седло своего велосипеда и помчался прочь по мостовой, теряя по пути сосиски, квашеную капусту и шипящие уголья из жаровни.
— Это всего лишь люди, — сказал Натаниэль. — Здесь ведь не Лондон, верно? Давай прорвемся.
Мы уже бежали бегом к ближайшей из улиц — Карловой.
— Я думал, ты хочешь, чтобы я не применял насилия или какой-либо бросающейся в глаза магии, — заметил я.
— Ну, теперь выбирать не приходится. Если наши друзья-чехи желают затеять скандал, то мы имеем право… Ой!
Мы ещё не потеряли велосипедиста из виду, когда это случилось. Велосипедист, словно обезумев от страха и не зная, что ему делать, два раза промчался по площади взад-вперёд, а потом вдруг изменил направление и, опустив голову и изо всех сил работая ногами, устремился прямиком на одну из солдатских шеренг. Солдат поднял винтовку, прогремел выстрел. Велосипедист дернулся, уронил голову набок, ноги его упали с педалей и задергались, волочась по земле. Увлекаемый инерцией, велосипед продолжал стремительно мчаться вперёд, грохоча жаровней, пока не врезался в разбегающуюся шеренгу и не упал наконец. Во все стороны полетели труп, сосиски, горячие уголья и холодная капуста.
Мой хозяин остановился, тяжело дыша.
— Мне нужен Щит, — сказал он. — Немедленно!
Я поднял палец и окутал нас обоих Щитом. Он повис в воздухе, мерцая, видимый на втором плане, — неровный шар, смахивающий на картофелину, перемещающийся вместе с нами.
— А теперь — Взрыв! — яростно сказал парень. — Мы всё-таки проложим себе путь!
Я пристально взглянул на него.
— Ты уверен? Это всё-таки люди, а не джинны.
— Ну ладно, тогда как-нибудь расшвыряй их в стороны. Можешь наставить им синяков. Мне пофиг. Главное — пройти сквозь оцепление целыми и невредимыми…
Из кучи-малы выбрался солдат и быстро прицелился. Выстрел. Пуля, выпущенная с тридцати метров, прошила Щит насквозь и снова вылетела наружу, зацепив по пути волосы на макушке Натаниэля.
Парень гневно уставился на меня:
— И это называется Щит?!
Я поморщился:
— Они стреляют серебряными пулями.[46] Щит ненадежен.
Я повернулся, ухватил его за шиворот и тем же движением сменил облик. Стройная, изящная фигурка Птолемея выросла и раздалась; кожа обернулась камнем, чёрные волосы — зелёным мхом. И вскоре все солдаты на площади получили прекрасную возможность наблюдать темнокожую, кривоногую горгулью, которая удирала со всех ног, волоча за собой негодующего подростка.
— Куда ты прёшь? — вопил мальчишка. — Мы же окружены!
Горгулья сердито щёлкнула клювом.
— Тихо. Я думаю.
Что было не так-то просто во всём этом бардаке. Я вылетел обратно на середину площади. Со стороны всех улиц медленно наступали солдаты: винтовки наизготовку, сапоги грохочут, регалии побрякивают. Фолиоты на крышах нетерпеливо загомонили и принялись спускаться пониже. Шорох их когтей по черепице напоминал стрекот тысяч насекомых. Горгулья замедлила бег и остановилась. Мимо просвистело ещё несколько пуль. Парень, болтающийся у меня в лапах, был очень уязвим. Я поставил его перед собой, и каменные крылья сомкнулись над ним, защищая от пуль. Это принесло дополнительную выгоду: теперь я не слышал его возражений.
Серебряная пуля отлетела от крыла, ужалив мою сущность своим ядовитым прикосновением.
Мы были окружены со всех сторон: на уровне улицы — серебро, вверху — фолиоты. Оставался только один выход. Средний путь.
Я немного отвел крыло и приподнял парня, чтобы ему было виднее.
— Взгляни-ка, — сказал я. — Как тебе кажется, у какого из этих домов самые тонкие стены?
Парень сперва не понял. Потом глаза у него расширились.
— Ты что, решил…
— Вон у того? С розовенькими ставенками? Да, возможно, ты прав. Ну, посмотрим…
И с этими словами мы рванули вперёд, сквозь дождь пуль: я — вытянув клюв и сузив глаза, он — задыхаясь и пытаясь одновременно сжаться в комок и закрыть голову руками. На земле горгульи могут развивать довольно приличную скорость, главное — изо всех сил помогать себе крыльями. Не могу не отметить, что на мостовой за нами оставался узкий выжженный след.
Вот краткое описание моей цели: затейливый четырехэтажный дом, ухоженный, длинный, с высокими арками в первом этаже, говорящими о том, что там находятся торговые ряды. Позади него вздымались суровые шпили Тынского собора.[47] Владелец дома явно его любил. На каждом окне были двустворчатые ставенки, свежевыкрашенные в миленький розовый цвет. На каждом подоконнике стояли длинные, низкие цветочные ящики, до отказа набитые розово-белыми петуниями; каждое окно изнутри было целомудренно занавешено тюлевыми занавесками с оборочками. Короче, все на редкость изящное. Только что сердечки в ставнях не выпилены.
С двух ближайших улиц побежали солдаты, намереваясь нас отрезать и окружить.
Фолиоты посыпались с водосточных желобов и принялись спускаться на мостовую, расправив складки кожи подмышками, точно парашюты.
Взвесив все обстоятельства, я решил, что целиться надо во второй этаж, как раз посередине между теми и другими противниками.
Я подпрыгнул с разбегу, крылья мои загремели, развернувшись, и двухтонная горгулья гордо взмыла в воздух. Навстречу нам устремились две пули и мелкий фолиот, слегка опередивший своих товарищей. Пули пролетели мимо, а фолиот получил в морду каменным кулаком. От удара он превратился в нечто круглое и плоское, смахивающее на грустное блюдо.
Двухтонная горгулья влетела в окно второго этажа.
Мой Щит все ещё действовал. Так что нас с парнем в целом защитило от посыпавшихся на нас осколков стекла, кирпичей, щепок и кусков штукатурки. Это не помешало парню испуганно вскрикнуть. Пожилая леди в инвалидной коляске, которую мы миновали в высшей точке нашего маршрута, сделала то же самое. Я успел мельком заметить уютную спаленку, в которой, пожалуй, было многовато кружевных салфеточек, а потом мы снова навеки ушли из жизни пожилой леди, покинув её спальню сквозь противоположную стену.
Мы рухнули вниз, в прохладную тень тихой улочки, вместе с ливнем кирпичей, запутавшись по пути в белье, которое какая-то неразумная хозяйка вывесила на верёвке напротив своего окна. Мы тяжело приземлились. Горгулья большую часть удара приняла на свои жилистые лапы, однако парень все же выпал из её объятий и закатился в канаву.
Я устало поднялся на ноги. Мальчишка тоже. Шум позади нас звучал теперь приглушенно, но солдаты с фолиотами не заставят себя ждать. Улочка, на которой мы стояли, вела в глубь Старого Города. И мы, не сговариваясь, направились туда.
46
Мало того, что серебро чрезвычайно ядовито для нашей сущности, оно ещё и способно преодолевать многие из наших магических защит так же легко, как горячий нож проходит сквозь масло. Как ни низко пала Прага по части магического искусства, похоже, не все ещё старые трюки были забыты. Хотя в былые дни но джиннам серебряными пулями стреляли редко — их обычно использовали против более опасного противника.
47
Мне казалось, будто я слышу понукания старины Тихо. Тихо был изрядный игрок. Как-то раз он держал со мной пари на мою свободу, что я не смогу в указанный им день одним прыжком перемахнуть через Влтаву. Ну, а если мне это удастся, я могу делать с ним, что пожелаю. Разумеется, хитрый гад заранее рассчитал дату весеннего половодья! В назначенный им день река вышла из берегов и разлилась куда шире обычного. Я с размаху плюхнулся в воду всеми копытами, что весьма позабавило моего хозяина. Он так хохотал надо мной, что у него нос отвалился.