Если в России-СССР видим тенденцию к порабощению человека прежде всего (а в СССР почти исключительно) государством, то в Латинской Америке — представителями олигархических кругов собственников земель и рудников, банковского и промышленного капитала, которые в случае невозможности удержания своего господства легитимными методами прибегали к установлению военных диктатур. Однако в течение почти всего XX в. реальной альтернативой таких олигархически–республиканских или олигархически–диктаторских режимов в Латинской Америке была не либеральная демократия западного образца (которая невозможна без сильного среднего класса), а коммунистический тоталитаризм типа кастровской Кубы, чуть было не перекинувшийся на другие страны Карибского бассейна.
Похоже на то, что две рассматриваемые социально–политические системы относительно легко могут конвертироваться одна в другую, однако вопрос о возможности превращения в либерально–демократическую систему западного образца для каждой из них остается открытым. И события последних лет склоняют скорее к пессимистическому взгляду на такую возможность.
Если коммунистический тоталитаризм Ф. Кастро сменяет олигархическую диктатуру Р. Батисты (при том, что Куба автоматически переходит из зависимости от США к почти такой же зависимости от СССР), то в России, Украине и в большинстве других государств СНГ разворачивается противоположный процесс: советская номенклатура, перераспределив между собой (и связанным с нею криминально–мафиозным миром) дающую прибыль часть государственной собственности, превращается в откровенно олигархическую власть, не брезгующую использованием военной силы для разрешения внутриполитических проблем (расстрел Государственной Думы в октябре 1993 г., война в Чечне).
Исторический опыт и Латинской Америки, и Восточноевропейско–Евразийского региона последних двух–трех столетий убеждает в том, что несмотря на появление в соответствующих странах тончайшей пленки либеральной интеллигенции (всегда легко сметаемой в социальных бурях) их развитие в общей системе Макрохристианского мира определяется не прогрессом индивидуальной свободы (как–то длительное время наблюдалось на Западе), а ее сковыванием — от крепостничества, пеоната и плантационного рабства до жесточайших форм государственной и частной эксплуатации юридически правоспособных, но фактически бесправных масс в XX в. Насколько эта тенденция сможет быть переломленной, или же нас ждет повторение на новом витке чего–то давно знакомого по собственной или латиноамериканской истории — покажет будущее.
В конечном счете вопрос может быть сформулирован предельно просто: в какой мере в принципе возможна трансформация системы, основанной на описанном Л. С. Васильевым феномене «власти–собственности» (в ее древневосточной или социалистической разновидности259) в систему, основанную на примате прав личности, где власть и собственность суть явления принципиально различные, хотя и функционально связанные?
Пока что, если абстрагироваться от центральноевропейских и прибалтийских государств, органически причастных протестантско–католическому Западу и лишь временно оказавшихся под советским диктатом, положительные примеры такого рода трансформации найти трудно. Пример Японии, тем более Южной Кореи и Тайваня, также не могут нас обнадеживать. Либеральные преобразования в послевоенной Японии проводились правительством США в сущности насильственно, а в Южной Корее и на Тайване процесс политической либерализации, прерываемый годами военного диктаторства, растянулся на десятилетия. Кроме того, утвердившийся в них социально–экономический строй имеет столь глубокие отличия от западноевропейско–североамериканского, что об идентичности этих систем можно говорить лишь весьма условно.
Высокий уровень технологии и эффективности производства, при, в целом, сохранении социального мира, в последние десятилетия в обоих случаях (Запад и некоммунистический Дальний Восток) были достигнуты очень разными способами. Пример передовых дальневосточных государств скорее показывает, что уровень западного производства принципиально достижим и без отказа народа от своих социокультурных и нравственных ценностей. Однако пока что такое наблюдалось лишь в отдельных восточноазиатских странах, причастных конфуцианско–буддийской традиции. Возможно ли такое на иных цивилизационных основаниях — покажет время.
Посмотрим теперь на религиозно–культурную идентичность Восточноевропейского и Латиноамериканского макрорегионов в их соотношении с Новоевропейско–Североатлантической цивилизацией. Имея во многом общие христианско–позднеантичные основания, культуры этих трех цивилизационных блоков находятся друг к другу (точнее — двух первых по отношению к третьей) значительно ближе, чем к Мусульманской или, тем более, какой–либо иной цивилизации. Это способствовало относительной легкости восприятия немногими представителями образованных слоев латиноамериканских или восточнохристианских народов отдельных западных идей и достижений — при, понятно, их специфической интерпретации. Примером может быть восприятие в России взглядов Г. В. Гегеля или Ф. В. Шеллинга, позднее К. Маркса или Ф. Ницше.
259