Зло, привнесенное в мир Русской и Китайской революциями, нацистским режимом в Германии и пр., имело в своем основании, кроме всего прочего, и острое чувство неудовлетворенности огромных масс людей, порожденное распадом традиционного, аутентичного сложившимся представлениям этих людей мира, и утверждения новых, непривычных и неприемлемых для большинства из них ценностей, ориентиров и установок индивидуалистически–прагматически–рационалистически–буржуазного образца. Как в связи с этим сразу по окончании Второй мировой войны писал С. Л. Франк, «близоруко усматривать последний источник зла только в определенной доктрине. Доктрина есть только внешняя оболочка и идеологическое оправдание для инстинкта зла, дремлющего в душе человеческой; весь ее успех состоит в том, что она потакает разнузданию этого инстинкта. Где этот дух зла становится активным и ищет обнаружения, он легко себе найдет оправдание и в других доктринах»272 (автор имеет в виду другие, потенциально возможные, доктрины кроме национал–социализма и большевизма).
Однако не менее близоруко было бы не видеть того, что если «дух зла» (гоббсовский изначальный и безмерный эгоизм, порождающий «войну всех против всех» в государственно неупорядоченном, «естественном» состоянии общества, фрейдовский первичный зов Танатоса, противоположный по своим устремлениям Эросу, или просто библейски понимаемая врожденная греховность человека) действительно искони присущ индивиду, то проявляется он не просто будучи спровоцированным некоей по своей сути антиперсоналистической идеологией.
Этот дух вырывается на простор лишь там, где традиционные нравственные ценности и идеалы, будучи разрушенными, перестают оказывать на него сдерживающее воздействие.
Древняя Русь медленно сползала в кризисное состояние как минимум с начала второй трети XII ст., со времени смерти Мстислава Великого, старшего сына Владимира Мономаха. Однако никаких катастрофических последствий (кроме типичных для всего Средневековья княжеских междуусобиц и, что существеннее, снижения темпов развития на фоне впечатляющего успеха Западнохристианского мира того времени) это не имело. Ослабленная борьбой между князьями Русь оказалась неспособной противостоять нашествию Батыя и была сокрушена. Таким образом внутренний кризис совпал (а в известной степени и подготовил ее) с обусловленной действиями внешних сил катастрофой. Однако никакого взрыва внутренней агрессивности, социального безумия, жестокости и пр. на Руси в результате всего этого не произошло. То же можно было бы показать на примерах также завоеванных в XIII в. монголами Китая, Средней Азии или Ирана.
Во всех этих и множестве подобных случаев гибли люди, рушились державы и пр., но сохранялись прежние, многими веками выработанные и проверенные, социально–нравственные, санкционированные авторитетом религии духовные ценности, которые не могли быть отменены или даже принципиально поколеблены одним лишь фактом политической катастрофы и связанными с этим бедствиями.
Иными словами, добуржуазные формы межцивилизационного взаимодействия в минимальной степени вели к разложению присущих той или иной цивилизации традиционных социокультурных регуляторов. Последнее имело место лишь там, где некая (практически всегда стадиально более низкого уровня) цивилизация физически уничтожалась в системной целостности ее проявлений, и ее деморализованные потомки, утрачивая собственные регуляторы поведения, так или иначе воспринимали чужие. Однако до середины II тыс. такие случаи фиксируются лишь по отношению к отдельным раннеклассовым образованиям на периферии крупных цивилизационных ойкумен, в систему которых включались соответствующие этносы (иберы, галлы, иллирийцы и др. и Рим, вьетские народности к югу от Янцзы и Китай династий Цинь и Хань; негры Судана и Восточного побережья Африки и Мусульманская цивилизация и пр.).
Случаи же тотального уничтожения самостоятельных, насчитывавших более двух тысячелетий цивилизационной жизни, социокультурных систем относятся как раз к началу западной колониальной экспансии. Имеются в виду великие цивилизации Мезоамерики и региона Перуанско–Боливийских Анд с примыкающей к ним прибрежной полосой. Однако испанская экспансия в Новом Свете по своей природе была еще добуржуазной, хотя по духу уже вполне новоевропейской. Это же можно сказать и о попытке Польши в XVI — начале XVII вв. подчинить православную Восточную Европу (вехами на этом пути были Люблинская уния с передачей полякам Украины 1569 г., Брестская церковная уния 1596 г., коронация в Кремле королевича Владислава и введение в Москву польского гарнизона в 1610 г.).
272